Юрий Рудницкий - Сумерки

Со сверкающими глазами выслушал юноша поучения. Потом поцеловал руку старика, и оба вошли под шатёр.

Сопровождавшие князя всадники привязали в сторонке собак, Коструба сделал то же самое с бульдогами.

Князь уселся на мешок с листьями, а Андрий приказал было собираться в дорогу, но старик остановил его.

— Ты что везёшь в этих мешках? — спросил он.

— Одежду, оружие, харч, кое-что из домашней утвари и триста коп грошей.

— Коли так, то надо ехать вместе; до Руды ещё далеко. Верхами были бы к ночи, а с возом не раньше чем завтра к обеду доберёмся. Переночуем вместе, если поделишься олениной.

— Ах, батюшка! — воскликнул юноша и засмеялся.

— Да и тебе будет вольготнее пожить какое-то время у меня, коли первым попотчуешь своим хлебом-солью! — пошутил старик.

Вскоре запылал костёр и заполнил шатёр приятным теплом. Грицько повесил над огнём казан с кашей и принялся жарить мясо, а покуда поставил на ковёр баклагу мёда, две серебряные чарки и буженину.

— Ого-го! — улыбаясь, воскликнул князь. — У тебя, как вижу, пир!

— Грицько для своего паныча старается, — сказал Андрийко. Так величают молодых бояр на Галитчине.

— Значит, он из Галиции?

— Да, из Перемышля!

Старый князь опустил голову и задумался. Притих и Андрий. Молча принялись за еду. Вскоре подали кашу и оленину. И тогда Грицько налил в чару мёду. Андрийко взял её, встал и как хозяин поклонился гостю в пояс.

— За твоё здоровье, достойный князь, за счастье твоё и семьи твоей! — сказал он и выпил, согласно обычаю,

— Пей на здоровье, парень, — улыбаясь, сказал старый князь, довольный, что юноша не только способен петушиться, во знает древний обычай и умеет уважить гостя.

— Гость в дом, а с ним и бог! — ответил Андрий и налил чарку.

Князь выпил, похвалил, опрокинул вторую, третью и всё поглядывал на юношу. Наконец он спросил:

— А ты почему не пьёшь?

— Я не пью ещё ни мёду, ни вина, если это не обязательно. Ведь я теперь за хозяина, и мне положено вместо отца потчевать гостей. Но тяжко мне, каждая чарка напоминает того, кто должен был её выпить…

Юноша замялся и умолк. Старый князь погладил его по голове и сказал:

— Ты хороший хлопец, Андрийко. Я буду пить за тебя и за себя, а ты поведай мне о смерти отца. Царство ему небесное!

Андрий нахмурился и опустил голову.

— Немного могу я рассказать, милостивый князь, — сказал он. — Сам мало что знаю. Однажды в июле, вскоре после Ивана-купала, отец поехал на мирской суд. Туда должны были прибыть и князья Глинские, Семён и Кирилл. Вот там, как говорил Грицько, дело дошло до ссоры и князьям пришлось покинуть вечевой майдан — прогнал их народ, А вечером отца привезли со стрелой в груди. Грицько и Коструба перенесли его, положили на постель и послали за попом. Коструба вынул стрелу, приложил какое-то зелье и тут же сказал, что больше недели отец не протянет. Пришёл поп со святыми дарами, потом отец заснул. На другой день позвал меня и Грицька и рассказал, будто на него напали грабители— татары, и наказал не слушать наговоров слуг и не жаждать мести. Я и не выспрашивал Грицька, потому что в татар не верю. Но всё-таки когда-нибудь узнаю, кто убийца, и тогда…

Глаза юноши загорелись недобрым огнём. Он закусил губы и сжал кулаки. Иван Нос закивал головой.

— Когда-нибудь ты послушаешься отца так же точно, как послушался сейчас, — сказал он многозначительно, — не время теперь сводить счёты. Неужто отец ничего тебе больше не поведал?

— О! Он говорил мне о многом: о нашем роде, который со времён дедов и прадедов славился отвагой, о том, что из нашего рода выйдет ещё немало рыцарей, борцов за правду и веру, защитников слабых и угнетённых; завещал идти по его стопам, не поддаваться наговорам, не брать богатых подношений, а коли захочу узнать, по какому мне пути в жизни следовать, то я должен поехать со всем своим добром к князю Ивану в Руду, В день смерти к нему зашли несколько кметов и Коструба. Они долго держали о чём-то совет, а перед уходом все ко мне приглядывались, а один из них молвил: «Боярин сказал правду!» Потом поклонились и ушли. В тот день и отец умер. Бот и всё, что я знаю. Может быть, Грицько и Коетрубе известно больше…

Старый князь, потягивая мёд, долго ещё глядел, на догорающий костёр, наконец, проведя почему-то рукой по глазам, опустил её на голову юноши.

— Ты, наверно, сынок, диву давался, с какой стати при первой же встрече я начал с проповеди, верно?

— О нет, отец мне о том же не раз говорил.