Юрий Рудницкий - Сумерки

— Грустную ты, братец, историю нам рассказал, — заметил Андрийко, — и она будет продолжаться в таком же духе, если великий князь не обратится в другую сторону… Мне кажется, что Грицько правильно говорит…

— А о чём именно? — заинтересовался Горностай.

— Что великий князь боится холопской свободы.

Зато воевода выслушал всё совершенно спокойно и только махнул рукой.

— Я так и знал, — сказал он, — и ты, Андрийко, прав. Но всё-таки не следует терять веру в будущее. Рано или поздно кто-нибудь протянет руку народу и вернёт ему свободу и независимость. И тогда мы станем во главе его сил. А тем временем будем оборонять Луцк. И покамест мы живы, шляхта его и не понюхает.

— Дождёмся, досточтимый воевода, бояр! — вмешался Горностай. — Они, самое позднее, завтра утром подоспеют;

Воевода захохотал так громко и от души, что молодые люди невольно заулыбались.

— Удивляетесь, ребята, моему смеху? — спросил воевода. — Не удивляйтесь! Пока меч на боку, а отвага в сердце, кто в силах нас победить? Князя можно низвергнуть, народ же — никогда! Немцы разбили литовских князей, но Литва не умерла. Литовцы и поляки разгромили Мариенбургский орден, однако немцы живут. Поляки уничтожили наше боярство во времена Казимира, и вот, разве у нас нет в Луцке ватаги ратников из Перемышленской земли? И разве не набралось бы их в десять раз более, если бы мы, кликнув клич, послали людей от имени великого князя? Не огорчайтесь, а поплюйте на ладони и ждите или, коли охота, смейтесь вместе со мной над боярами, которые едут защищать Луцк.

— Почему? — спросил Андрийко. — Неужто вы не хотите, чтобы они нам помогли?

— Храни и оберегай меня господь от таких помощников! Конечно, люди они смелые и отважные. Но ты сам знаешь: всяк боярин — воевода. Никого не слушает, рвётся совершать подвиги, изводит силы, а в помыслах — как бы выскочить перед всеми прочими, и, чуть что, обижается на воеводу и всё делает по-своему. Сгинь, пропади, чур с ними! А теперь ступайте, хлопцы, ужинать, а я пойду осмотрю ворота!

Приятели уселись ужинать в каморке над задними воротцами замка. Андрийка, вопреки обыкновению, выпил мёду и растревожил себя и уставшего с дороги товарища, который только теперь раскрыл перед Андрием душу.

— Ты удивляешься, что я вернулся, — начал он, — в то время как Олександр Нос точно сгинул? Послушай и поймёшь. Негоже было плести вздор старику-воеводе про Грету, но тебе я расскажу всю правду. Перво-наперво не равняй меня с князем Олександром. Он князь, у него дружина, служба, он должен быть примером для других. А я или ты? Мы только овцы в стаде. Ныне конь конём, а завтра кол колом…

— Конечно, а позор?..

Горностай вспыхнул.

— Это правда, что позор, — согласился он, — но мы ведь молодые, простые бояре. Нам дозволено порой быть людьми, мы не князья, на которых глядят тысячи. Иначе на кой чёрт мне кланяться князьям? Нет у нас дружины, и никто нам не оказывает почести, зато нам малость посвободнее, а ты не знаешь, Андрийко, до чего сладки объятия женщины!

Андрийко вздрогнул и невольно потёр лоб рукой. Слова товарища задели за больную струнку, звонко отозвавшуюся воспоминанием об Офке… А Горностай тем временем рассказывал о Грете:

— Пока я жил в замке, а Грета в городе, я не спрашивал, люблю ли её или нет. Просто бегал к ней, подобно рыкачу оленю в весеннюю пору. А она?.. Она отдавалась наслаждениям со всем пылом здоровой, страстной женщины. Но, понимаешь, любовница не жена, и женщина не девушка, сходиться с милой в тихой спальне — ещё не любовь, хоть и манит, заполняет время, но не заполняет жизнь. Когда мы в постели нашёптывали друг другу слова любви, голосок её был для меня как музыка, но потом она стала ко мне липнуть, когда мы останавливались на ночлег, мне быстро надоела её болтовня. И всё-таки было уютно и тепло, ведь я люблю и то и другое!

Горностай лениво потянулся, вздохнул и отхлебнул глоток мёду. Андрий криво усмехнулся.

— Знаю, — бросил он, — но не понимаю, как можно подобным бахвалиться. Я не испытал ещё сладости любовных ласк и потому, может, считаю их сокровенной святыней, предназначенной лишь для одной избранницы сердца. И мне сдаётся, что в объятия разврата кинуло бы меня только отчаяние!..

Горностай засмеялся.

— И я так думал! — сказал он и небрежно махнул рукой. — Но потом понял, что любовь и любовные утехи не одно и то же. Потому-то с любовницей не ахают и вздыхают, а любимую девушку не тащат в гречиху.

— Может быть! — согласился Андрийко, уловивший в словах товарища преимущество зрелого мужа над юношей, несмотря на небольшую разницу лет.