Лью Уоллес - Бен-Гур

Царь предполагал царство; он должен быть воином, славным, как Давид; правителем, мудрым, как Соломон, царство же должно быть таким, чтобы Рим рассыпался в прах. Должна быть колоссальная война, агония рождения и смерти, после которой — вечный мир, означавший, несомненно вечное владычество Иудеи.

Сердце Бен-Гура билось так, будто он видел Иерусалим — столицу мира и Сион — подножие трона Вселенского Владыки.

Ему казалось редкой удачей, что человек, видевший царя, живет в шатре, куда он направляется. Он сможет видеть и слышать свидетеля, узнать все, что тот знает о грядущих переменах, а главное — о том, когда их ждать. Если время близко, то нужно, оставив Максентия, ехать в Израиль, чтобы вооружать и организовывать племена, готовить страну к приходу царя.

И вот Бен-Гур услышал чудесную историю Балтазара из уст праведника. Доволен ли он?

На него легла тень, более густая, чем тень от пальм — тень сомнения, которое — заметь читатель! — относится более к царству, чем к царю.

— Что это за царство? Каким оно должно быть? — мысленно спрашивал себя Бен-Гур.

Так родился вопрос, который будет следовать за Младенцем до смерти, и переживет его на земле — непостижимый в дни его жизни, обсуждаемый поныне, загадка для всех, кто не понимает или не может понять, что всякий человек есть два в одном — нетленная Душа и смертное Тело.

— Каким оно должно быть? — спрашивал Бен-Гур.

Нам, читатель, ответил сам Младенец; но у Бен-Гура были только слова Балтазара: «На земле, но не земное — не для людей, а для их душ — держава невообразимой славы».

Стоит ли удивляться, что несчастный юноша видел в этих фразах лишь неразрешимую загадку?

— Рукам человеческим нет дела в нем, — говорил он в отчаянии. — Царю такого царства не нужны люди — ни работники, ни советники, ни солдаты. Земля должна умереть или быть создана заново, а для управления должны быть изобретены новые принципы, не требующие оружия, несущие нечто вместо Силы. Но что?

И снова, читатель!

То, что мы не увидим при своей жизни, не могло явиться ему. Власть Любви, не познал еще ни один человек, как же мог наш герой постичь, что для правления и его целей — мира и порядка — Любовь располагает большими возможностями, чем Сила?

Рука, положенная на плечо, вернула его на землю.

— Я должен сказать тебе одно слово, сын Аррия, — произнес Ильдерим. — Только одно, а затем уйду, ибо уже ночь.

— Рад видеть тебя, шейх.

— Что до услышанного тобой сегодня, — почти без паузы говорил Ильдерим, — бери на веру все, за исключением образа царства, которое должен установить Младенец; хотя бы для того, чтобы с непредвзятым рассудком выслушать купца Симонида, которому я расскажу о тебе. Египтянин поведал свои мечты, слишком праведные, чтобы воплотиться на земле; Симонид мудрее, он приведет слова ваших пророков, указывая книгу и страницу, и ты не сможешь опровергнуть, что Младенец будет Царем Иудейским на земле — клянусь Славой Господней! — таким же, как Ирод, но гораздо более славным и великим. И тогда мы вкусим сладость мести. Я сказал. Мир тебе.

— Постой, шейх!

Слышал Ильдерим или нет — он не остановился.

— Снова Симонид! — горько произнес Бен-Гур. — Симонид здесь, Симонид там; то один говорит о нем, то другой! Всюду меня обошел отцовский раб, который, по крайней мере, хорошо знает, как удержать за собой принадлежащее мне, а потому богаче, если, в самом деле, не мудрее египтянина. Клянусь заветом, не идут к неверному укреплять свою веру — и я не пойду. Но что это? Пение… голос женский… или ангельский! Приближается.

Мелодичный, как флейта, голос, летел над замершей водой, становясь громче с каждой минутой. Скоро послышались медленные всплески весел, чуть позже стали различимы слова — на чистейшем греческом, лучше, чем все существовавшие тогда языки, способном выразить страстную печаль.

Завершив песню, певица была уже у берега. Слова прощания донесли до Бен-Гура всю тяжесть разлуки. Лодка скользнула подобно тени, чуть более темной, чем ночной мрак.