Лью Уоллес - Бен-Гур

— Все мы трое верим в Бога.

Говоря, Балтазар склонил голову.

— И в то, что он есть Истина. Слово его есть Бог. Горы могут обратиться в пыль, а моря быть выпиты южными ветрами, но слово его пребудет нерушимо, потому что оно есть Истина.

Все это говорилось с необычайной торжественностью.

— Голос, который был от него, говоря со мной на берегу озера, сказал: «Благословен будь, сын Мизраима! Спасение грядет. С двумя другими из отдаленнейших частей земли ты увидишь Спасителя». Я увидел Спасителя — будь благословенно его имя! — но Спасение, вторая часть обещания, еще не пришло. Теперь вы понимаете? Если Младенец мертв, значит некому принести Спасение, и мир остается в пороке, и Бог… нет, я не смею!..

Он воздел руки в ужасе.

— Спасение — труд, ради которого был рожден Младенец; сама смерть не может разлучить его с его трудом, пока обещанное не выполнено или, по крайней мере, не близко к исполнению. Примите это как первое основание моей убежденности.

Праведник помолчал.

— Не попробуешь ли вина. Посмотри, оно рядом с тобой, — почтительно предложит Ильдерим.

Балтазар выпил, это, по-видимому, подкрепило его, и он продолжил:

— Спаситель, как я видел, рожден женщиной, природа его та же, что у нас, он подвержен всем нашим болезням и даже смерти. Запомним это. А теперь подумаем о труде, предназначенном ему. Разве не требует этот труд мужа мудрого, сильного и осторожного — мужа, а не младенца? Чтобы стать таким, он должен вырасти, как росли мы. Подумайте же, каким опасностям подвержены его детство и юность. Все существующие власти — враги его; Ирод — его враг, и что уж говорить о Риме! Что до Израиля — для того и совершалось убийство, чтобы Израиль не воспринял его. Теперь вы понимаете? Что могло защитить его на время роста, если не безвестность? Потому я говорю себе и своей вере: он не погиб, но затерялся; и поскольку труд его не совершен, он должен прийти снова. Теперь вы знаете причины моей убежденности. Не достаточны ли они?

В маленьких арабских глазках Ильдерима светилось понимание, а Бен-Гур, воспрянув духом, пылко отвечал:

— По крайней мере, я не вижу, как можно возразить тебе. Но говори же, молю тебя!

— Разве этого не довольно, сын мой? Что ж, — начал он более спокойным тоном, — видя, что доводы основательны — а вернее видя, что это по Божьей воле Младенец не может быть обнаружен, — я укрепил верой терпение и принялся ждать, — он поднял глаза, полные святой убежденности, и продолжал. — Я и сейчас жду. Он живет, сохраняя свою великую тайну. Что с того, что я не могу пойти к нему или назвать ту гору или долину, в которой он проводит свои дни? Он живет. Быть может, как налившийся плод, а может быть, как плод, лишь вступивший в пору созревания, но он живет.

Трепет пронизал Бен-Гура — трепет, бывший умиранием полуоформленного сомнения.

— Где же он, по-твоему, — спросил он тихо и нерешительно, будто уста его сковывало священное безмолвие.

Балтазар ласково посмотрел на него и отвечал, не вполне вернувшись из высей, в которых пребывал его разум.

— В своем доме на Ниле, стоящем так близко к реке, что проплывающие на лодках видят и дом, и его отражение, я думал над этим несколько недель назад. Человек, достигший тридцатилетия, должен вспахать и засеять свое поле, ибо затем наступает лето его жизни, когда оставшегося времени хватает только на созревание. Младенцу, сказал я себе, сейчас двадцать семь лет — время посева близко. Я спросил себя, как спрашиваешь ты, сын мой, и ответом был мой приезд сюда, ибо здесь хорошее место, чтобы ждать и быть готовым близ земли, полученной твоими отцами от Бога. Где еще может он появиться, если не в Иудее? В каком городе начнет свой великий труд, если не в Иерусалиме? Кто должен первым принять благословение, если не дети Авраама, Исаака и Иакова, дети Бога, по крайней мере, в любви его? Если бы мне было дозволено искать его, я обошел бы деревни и села на склонах гор Иудеи и Галилеи, спускаясь в долины к востоку от Иордана. Он там сейчас. Нынче вечером, стоя у своих дверей или на вершине горы, он видел, как садится солнце, завершая еще один день, приблизивший его к тому, когда он станет светочем мира.

Балтазар замолчал с поднятой рукой и пальцем, указывающим в сторону Иудеи. Все слушатели — даже безмолвные слуги — прониклись его энтузиазмом и ощутили высшее присутствие в шатре. Это чувство прошло не сразу: за столом долго стояло задумчивое молчание, прерванное, наконец, Бен-Гуром:

— Я вижу, добрый Балтазар, — сказал он, — что дар твой богат и загадочен. Я вижу также, что ты воистину мудрый человек. Не в моих силах выразить всю благодарность за сказанное тобой. Теперь я знаю, что грядут великие дела, и приобщился к твоей вере. Но прошу тебя, пойди еще далее и скажи нам, какова миссия того, кого ты ждешь, и кого отныне буду ждать я, как подобает сыну Иуды. Он будет Спасителем, сказал ты; но не будет ли он также Царем Иудейским?