Лью Уоллес - Бен-Гур

Несравненная наглость не изменила римлянину. Он освободился от обернутых вокруг талии вожжей, отбросил их, спрыгнул с колесницы, взглянул на Бен-Гура и обратился к старику и женщине.

— Прошу вас простить меня — вас обоих. Я Мессала и клянусь Матерью земли, что не видел ни вас, ни вашего верблюда. Что же до этих людей — кажется, я переоценил свое искусство. Хотел посмеяться, а смеются они. Тем лучше для них.

Слова эти сопровождали беспечный взгляд и жест в сторону толпы, примолкшей, слушая. Уверенный в победе над массой обиженных, он сделал помощнику знак отвести колесницу в безопасное место и обратился прямо к женщине.

— Ты связана с этим почтенным человеком, чьего прощения, если оно еще не получено, я всеми силами постараюсь заслужить. Его дочь?

Она молчала.

— Клянусь Палладой, ты прекрасна! Берегись, чтобы Аполлон не принял тебя за свою утраченную любовь. Хотелось бы знать, какая страна может похвастать такой дочерью. Не отворачивайся! Мир! Мир! В твоих глазах солнце Индии, а в изгибе губ оставил знак своей любви Египет. Клянусь Поллуксом! Не отворачивайся к другому рабу, не подарив милости этому. Скажи, что я прощен.

Тут она прервала его.

— Можешь ли ты подойти ко мне? — улыбнувшись, спросила она Бен-Гура. — Прошу тебя, наполни эту чашу. Мой отец хочет пить.

— Я твой самый преданный слуга!

Бен-Гур повернулся, чтобы выполнить просьбу, и оказался лицом к лицу с Мессалой. Взгляды встретились, и в глазах еврея сверкал вызов, а римский искрился юмором.

— О незнакомка, равно жестокая и прекрасная, — сказал Мессала, помахав рукой. — Если Аполлон не похитит тебя, мы еще увидимся. Не ведая твоей страны, я знаю бога, чьим заботам тебя следует поручить, во имя всех богов я поручаю тебя… себе!

Видя, что миртил управился с лошадьми, он вернулся к колеснице. Женщина следила за его удалением, и во взгляде ее было что угодно, кроме неудовольствия. Но вот и вода. Она дала напиться отцу, потом приблизила чашу к своим губам, а затем, склонившись, передала ее Бен-Гуру, и никто еще не видел жеста более грациозного и благосклонного.

— Прошу, оставь ее себе. Она полна благословений, и все они — твои.

Тут же верблюд был поднят на ноги и уже готов был тронуться в путь, когда раздался голос старика:

— Подойди ко мне.

Бен-Гур почтительно приблизился.

— Ты был добр к страннику. Бог един, и именем его я благодарю тебя. Я — Балтазар, египтянин. В Великом Пальмовом Саду за селением Дафны, в тени пальм, стоят шатры шейха Ильдерима Щедрого. Мы его гости. Найди нас там. Там тебя будет ждать благодарность.

Бен-Гур, пораженный ясным голосом и учтивыми манерами старца, не отводя глаз смотрел за удалением верблюда, но заметит и то, что Мессала уехал с таким же беспечным весельем и издевательским смехом, с какими появился.

Обычно никто не вызывает такой неприязни, как тот, кто повел себя хорошо, когда мы сплоховали. К счастью, Малух оказался исключением из правила. Событие, которому он был свидетелем, подняло Бен-Гура в его глазах, поскольку он не мог отказать молодому человеку в смелости и решительности; если бы еще удалось заглянуть в прошлое Бен-Гура, можно было бы сказать, что день прошел не без пользы для Симонида.

До сих пор удалось выяснить только два ценных факта: юноша был евреем и приемным сыном знаменитого римлянина. Кроме того, в проницательном уме эмиссара формировалось еще одно важное заключение — между Мессалой и сыном дуумвира существовала некая связь. Но что это за связь? Как это выяснить точно? При всей своей сообразительности он не мог придумать подходящего способа. Но тут сам Бен-Гур прервал напряженную работу его мысли, придя на помощь. Взяв Малуха под руку, он вывел спутника из толпы, снова обратившей свой интерес к старому жрецу у фонтана.

— Добрый Малух, — сказал он, останавливаясь, — может ли человек забыть свою мать?

Вопрос был неожиданным, не имел видимой связи с предыдущими событиями и принадлежал к тому роду, который повергает вопрошаемого в замешательство. Малух взглянул на Бен-Гура, надеясь прочитать в лице намек на значение вопроса, но увидел только ярко-красные пятна на щеках и следы подавленных слез в глазах; и он отвечал машинально:

— Нет! — добавив с жаром, — никогда, — и мгновение спустя, начиная собираться с мыслями: — Никогда, если он израилит! — И наконец, вполне овладев собой: — Моим первым уроком в синагоге была Шема, а вторым — слова сына Сирахова: «Всем сердцем почитай отца своего и не забывай родильных болезней матери твоей.»