Лью Уоллес - Бен-Гур

В разгар диспута незнакомцы прибыли к своей цели.

Вблизи верблюд выглядел не хуже, чем издалека. Более высокого и статного зверя этой породы не видел никто из собравшихся, хотя там были путешественники из дальних стран. Какие огромные черные глаза! Какая тонкая и белая шерсть! Как он подбирает ногу, как бесшумно ставит ее, и какое тогда у него широкое копыто! — никто не видел верблюда, равного этому! И как идет ему все это шелковое и золотое убранство! Серебряный звон колокольца плывет перед ним, а сам он шагает, будто не замечая ноши.

Но кто же мужчина и женщина в беседке?

Все глаза вопросительно обратились к ним.

Если первый был князем или царем, философы толпы должны были бы признать индифферентность времени. Видя изможденное лицо под огромным тюрбаном, кожу мумии, не позволявшую определить национальность, они с удовлетворением отметили бы, что срок жизни великих такой же, как и умалых. Если чему и можно было позавидовать, глядя на эту фигуру, то разве что шали, ее покрывавшей.

Женщина сидела по восточному обычаю среди шалей и кисеи превосходного качества. На ее руках выше локтя были надеты браслеты в виде кусающих собственный хвост змеек, скрепленные золотыми цепочками с браслетами на запястьях. Если не считать этих украшений, руки были обнажены, открывая взглядам свою естественную грацию. Одна из маленьких, как у ребенка, ладоней лежала на бортике беседки; пальцы блистали золотом колец и перламутром ногтей. На волосах ее была сетка, украшенная коралловыми бусинами и золотыми монетами, нити которых спускались на лоб и на спину, теряясь в массе прямых иссиня-черных волос, настолько прекрасных, что покрывало не могло ничего добавить к их красоте, а служило разве что защитой от солнца и пыли. Со своего высокого сидения она взирала на людей, столь занятая изучением их, что, казалось, не замечала интереса, который вызывала сама; и что было самым необычным — нет, вопиюще противоречащим обычаям знатных женщин, показывающихся на людях, — она смотрела, не закрывая лица.

Это было миловидное лицо, юное, овальное по форме, цвет же его не белый, как у гречанок, не смуглый, как у римлянок, не светлый, как у галлов, но с тем оттенком солнца, который дарит только Верхний Нил, и подарен он был коже столь прозрачной, что кровь просвечивала сквозь нее, как лампа сквозь абажур. Огромные глаза были тронуты по векам черной краской, какой с незапамятных времен пользовался Восток. Губы чуть приоткрыты, и в их алом озере блестели снежной белизной зубы. Ко всей этой красоте внешности читатель должен, наконец, добавить впечатление от гордой посадки маленькой классической головки на длинной и стройной шее — это была царственная женщина.

Как будто удовлетворенное людьми и местом чудесное создание обратилось к обнаженному до пояса богатырю-эфиопу, который вел верблюда, и животное опустилось на колени у бассейна, после чего женщина подала поводырю чашу, которую тот поспешил наполнить. В это мгновение раздался стук колес и копыт, нарушивший тишину, которая установилась с появлением красавицы, а затем стоявшие рядом с криками бросились в разные стороны.

— Этот римлянин собирается задавить нас. Смотри! — крикнул Бен-Гуру Малух и тут же подал пример к бегству.

Тот оглянулся на звук и увидел Мессалу, направляющего свою четверку прямо на толпу. На этот раз предоставлялась возможность рассмотреть его с более чем близкого расстояния.

На пути колесницы оставался только верблюд, который, возможно, был подвижнее своих собратьев, но в данный момент копыта покоились под мощным крупом, глаза были закрыты, и животное жевало свою бесконечную жвачку, беспечное, каким может быть только многолетний любимец своего хозяина. Эфиоп в ужасе заламывал руки. Старик вбеседке сделал было движение чтобы бежать, но был остановлен как тяжестью лет, так и грузом достоинства, которого не согласился бы лишиться даже под страхом смерти, ибо оно стало частью его натуры. Да и женщине уже поздно было бежать. Бен-Гур, стоявший ближе всего к ним, закричал Мессале:

— Держи! Смотри, куда едешь! Назад, Назад!

Патриций хохотал, пребывая в прекрасном расположении духа, и видя только один путь к спасению, Бен-Гур сделал шаг вперед и быстро ухватил под уздцы левых пристяжную и коренника.

— Римская собака! Так-то ты ценишь жизнь? — крикнул он, налегая изо всех сил. Две лошади попятились, заставив остальных бежать по кругу, колесница накренилась так, что Мессала едва избежал падения, а его миртил, как сноп, повалился на землю. Видя, что опасность миновала, толпа облегченно расхохоталась.