Игорь Ефимов - Невеста императора

Она повернулась к брату:

— Никогда! — слышишь, Феодосий? — никогда не давай дерущимся подданным затянуть себя в их свары. Это самый большой соблазн для властителя. «Вот у меня сколько силы в руках, — думает он. — Помогу одной стороне — она победит, и раздор угаснет». Но вражда в большой империи не угаснет никогда. Армяне против персов, македонцы против греков, горшечники против кузнецов, плебеи против патрициев — разве можно с этим покончить? А религиозные распри? Язычники против христиан, ариане против католиков, донатисты против манихеев, евреи против всех… Сейчас разгорается новая смута вокруг какого-то Пелагия Британца. Наш отец уж на что был миротворец — а так и не смог помирить свою жену с Иоанном Златоустом.

Пульхерия встала с резной кипарисовой скамьи (наш подарок), подошла к брату вплотную.

— Не выбирать между спорящими и дерущимися — но сохранять мистику и недостижимость верховной власти! Вот задача правителя, вот его роль. Ты один. Выше всех. Ты все видишь. Ты ссылаешься на законы, на традиции, на волю Небес. Но на самом деле ты непостижим. Ты непостижимо караешь и непостижимо милуешь. О, я это чувствую нутром! Не сила внушает трепет — непредсказуемость. И пока ты там, наверху, вечные враги готовы терпеть друг друга. И ждать. У них остается надежда, что в конце концов ты услышишь именно их, протянешь руку помощи им, обрушишься на их противников. Но не дай Господь тебе действительно вмешаться, сойти с пьедестала. Тогда у обделенных твоей милостью не останется другого выхода, как драться до конца. А это значит: открытый бунт, кровь, пожар гражданской войны. Ты понял меня? Понял?

Тут Пульхерия сделала нечто действительно непредсказуемое: не отрывая взгляда от лица Феодосия, она протянула руку и постучала по лбу костяшками пальцев — меня!

Видимо, вид у меня при этом стал такой ошеломленный и глупый, что брат с сестрой начали смеяться. И слава Богу. Потому что иначе они могли бы заметить испарину, выступившую у меня на щеках и шее. И догадаться, что это внезапное прикосновение пальцев девочки-августы произвело на меня действие совершенно неподобающее.

(Маркус Паулинус умолкает на время)

Увы, я вынужден был сделать прыжок во времени. Если судьба позволит, я вернусь потом назад и расскажу о пропущенных годах так же подробно, как о всех предыдущих. Я перепишу старательно рассказ Галлы Пласидии о ее браке с генералом Констанциусом в 417 году, о рождении их детей, о переезде в Равенну. «Исповедание веры» пелагианцев, которое Целестий представил на суд Папы Зосимуса в том же году, одно займет целый свиток. И этот краткий миг нашего торжества, когда Папа объявил, что снимает обвинение в ереси с Пелагия, Целестия, епископа Юлиана и всех их сторонников. И как интриги и вопли наших врагов заставили его уже в следующем году отступить и перейти в ряды гонителей.

Но сегодня мне надо спешить.

Сын книготорговца прибежал на урок испуганный и растерянный. Отца арестовали у него на глазах. Куриози перерыли всю лавку в поисках запрещенных сочинений, забрали расписки, по которым легко можно найти постоянных покупателей (включая меня). Арестами и обысками, видимо, хотят очистить город к приезду императрицы Евдокии. Очистить от последних людей с искрой настоящей веры в душе.

Мальчишка так дрожал, что я предложил ему не возвращаться домой, пожить несколько дней здесь, в поместье. Уверил его, что тут ему ничто не грозит. Но сам немедленно кинулся к своим сокровищам. Большую часть обработанных текстов Бласт уже увез из дома и спрятал в надежном месте. Теперь попробую просто сложить вместе два законченных отрывка: мой рассказ о бегстве епископа Юлиана из Италии и рассказ Непоциана о расплате за любовь.

Как сильна наша страсть к бесконечным словоизлияниям! Почему все мышцы нашего тела — рук, ног, спины, брюшины — рано или поздно натыкаются на стену усталости, — но только не мышцы языка? Мы заполняем воздух словами, и они разлетаются, как тополиный пух, как кленовые крылышки. Но прорастет ли хоть одно в чужой душе? Редкая удача.

И вот однажды мы встречаем человека, чья речь не распыляется ветерком досужей болтовни, не улетучивается, не истаивает под солнцем. Каждое слово падает весомо, как кокосовый орех, и ты почти чувствуешь на языке его молочный, освежающий вкус.

Именно так говорил епископ Юлиан Экланумский. Даже если он просто спрашивал, что Бласт сготовил сегодня на ужин, тон и строй его фразы таили порой незаметное изящество, так что мне хотелось тут же схватить стилос и записать ее.