Оливье Блейс - Торговец тюльпанами

— Но о какой поддержке вы говорите, отец? Разве недостаточно того, что рядом со мной будут Фрида и Яспер?

— Ты не знаешь, как вести дела! Поверь, Паулюс будет тебе очень полезен!

Старший сын взял письмо и, не выпуская из рук, долго, растроганно глядел на него. Этот юноша заметно отличался от многих людей, которые, выпив, делаются легкомысленными: вино дарило ему не только безудержное веселье, но одновременно и более ясное осознание действительности. С каждым новым кубком он все сильнее проникался понятиями долга и чести, и сейчас, совсем уже хмельной, Виллем, пытаясь встать на ноги, торжественным тоном провозгласил:

— Хорошо, отец! Я пойду к этому человеку!

Он уже почти выбрался из кресла, но Корнелис усадил его обратно:

— Мне надо сказать тебе еще несколько слов о господине Берестейне…

Виллем покорно сел.

— Богатым и могущественным людям часто завидуют, знатных недолюбливают, а порой и высмеивают. Чем выше поднимаешься, тем больше рискуешь — этот урок военного искусства применим и к жизни в обществе. Паулюс стал жертвой слухов. Его считают грубым, жестоким, изворотливым, опасным и ко всему еще приписывают ему превосходящую всякое воображение алчность! И должен признаться, сынок, в этих сплетнях есть немалая доля правды…

От удивления юноша слегка протрезвел. Он попросил Корнелиса повторить свое странное признание, а после этого — объяснить, зачем же обращаться к ван Берестейну, если такой неприглядный портрет верен.

— Во время боя, который нас сдружил, Паулюса настиг выстрел вражеской аркебузы. Пуля засела у него в шее, он потерял много крови и мог бы погибнуть, если бы я не стянул края раны ниткой, выдернутой из собственной одежды. Я лишился рукава, зато господин Берестейн сохранил жизнь!

— Понятно: он перед вами в долгу и постарается отплатить…

— Думаю, да. Потому-то, несмотря на дурную славу, я выбрал именно Паулюса, а кроме того, нисколько не сомневаюсь, что общение с таким человеком благоприятно скажется на твоем характере.

Корнелис значительно покивал и с этой минуты стал таким же молчаливым, как обычно. Отец и сын вернулись в кабинет, где Яспер, водрузив на нос очки, вслух читал завещание.

— Ну вот, все и улажено. Пойдем! — скомандовал Виллем.

Проститься с нотариусом, собрать вещи, дать хозяйственные наставления Фриде — на все это много времени не потребовалось. Теперь, когда отъезд Корнелиса был делом решенным, его присутствие стесняло детей и почти мешало им. Пять дней, оставшихся до отплытия, показались им очень долгими.

И не припомнить, чтобы хоть кто-нибудь когда-то и с кем-то прощался так же легко, как простились с отцом четверо детей Корнелиса ван Деруика, отплывавшего на судне под названием «Свирепый» к берегам Бразилии. На пристани у только что оснащенного трехмачтовика не было пролито ни единой слезинки: поцелуи, крепкие объятия, взаимные пожелания и, наконец, когда неукротимый ветер надул паруса, с набережной на палубу, от самонадеянной молодежи к мужественному искателю приключений понеслось с берега радостное напутствие.

— С Богом, отец! Возвращайтесь поскорее! — прокричал Яспер, сдернув шляпу.

Над волнами полетел ответ:

— Будьте здоровы! И непременно пишите!

Виллем шел и шел — до самого конца мола, до самого края пирса, шел так, словно уходящий в море корабль тащил его за собой. Но он ликовал. Разлука обещала одни только приятные перемены: никаких больше ограничений, они получили свободу! Даже трубке с длинным чубуком передалось настроение хозяина — клубы дыма из нее выходили какие-то беззаботные и игривые.

— Отец уехал! — объявил старший брат, проследив глазами за одним из них. — Постараемся сделать так, чтобы, вернувшись, он застал нашу семью в лучшем положении, чем оставил!

Но, хотя пожелание и было высказано, казалось, сейчас молодых людей эта задача заботила менее всего. Радуясь обретенной независимости, они даже не стали дожидаться, пока парусник скроется за горизонтом: едва пропала из виду высокая тулья отцовской шляпы, Виллем подозвал булочника, пробиравшегося среди путешественников со своей грохочущей тележкой:

— Поди-ка сюда и покажи свой товар!

— Горячие белые булочки! Ржаные хлебцы! Ячменные лепешки!

— Можешь не расхваливать — отец двадцать лет держал нас в строгости и запрещал сладкое!

Щедро накинув сверх цены, они купили четыре пирожка и съели их, стоя на ветру и не смущаясь взглядов, словно усталые путники на привале. Эта картина — особенно вид прилично одетых девушек, уплетающих за обе щеки при всем честном народе — казалась до того непривычной, что некоторые зрители отвернулись или прикрыли глаза рукой.