Нина Молева - Софья Алексеевна

— Ну, уж эта всем радостям радость, государь. Кончился поход-то наш украинский по нашей мысли. Наш теперь Чигирин. Князь Ромодановский [102] Ромодановский Григорий Григорьевич (?—1682) — князь, боярин, воевода. Участник Переяславской Рады 1654 г., русско-польской войны 1654–1667 гг. и др. Возглавлял Чигиринские походы русских и казаков в 1677–1678 гг., сорвавшие планы Турции захватить украинские земли. В 1670 г. подавлял восстание Степана Разина. Убит во время Московского восстания 1682 г. со всеми отрядами смог на зиму за Днепр уйти, и Иван Самойлович с ним.

— Так ведь можно было Чигирин и весной еще взять. Сам же мне, князь, присоветовал Самойловичу указ послать, чтоб Дорошенку в Чигирине оставить, штурмом города не брать, только миром толковать. Разве не так?

— Зачем же было людей-то, великий государь, терять, коли и так своего достигли.

— Сегодня так говоришь, а помнишь, как князя Василия Васильевича Голицына [103] Василий Васильевич Голицын (1643–1714) — князь, боярин, фаворит правительницы Софьи. Заключил Вечный мир с Польшей (1686), руководил Крымскими походами 1687 и 1689 гг. Один из самых образованных людей своего времени. Сторонник сближения с Западом, разработал государственные реформы. В 1689 г., после падения правительства Софьи, сослан Петром I в Архангельский край. на помощь Ромодановскому посылали. В Путивль он пошел.

— Слухи, великий государь, коли помнишь, были, будто турки в поход собрались. Дела за слухами, слава Те Господи, никакого не оказалось. Так Дорошенке, на такое войско глядючи, одно оставалось — условия твои принимать да от гетманства отказываться.

— А Голицын-князь помог бы Ромодановскому? Как полагаешь?

— Не видал я его ратных дел, великий государь, врать не буду. А вот коль переговоры какие, лучше него не найти. Человек разумный, ученый, слова лишнего не молвит.

— В летах уже.

— Оно верно, да только, государь, в делах государственных лета не помеха. Чего только человек за жизнь свою не насмотрится, не напробуется. Мудростью к старости болеют. Смолоду взяться ей неоткуда. Так что стариков тебе бояться нечего.

1 января (1677) в Москве праздновали Василию Великому и в Успенском соборе целовали мощи Вселенского Святителя, его перст. У патриарха был большой праздничный стол Петровский, где сидели царь Федор Алексеевич с боярами, все почетное духовенство, дьяки, все стрелецкие головы и полуголовы, именитые люди и торговые гости.

— Государыня-царевна, Марфа Алексеевна, сестрицу изволишь ли принять?

— Сейчас-то? Да мы только что отгостевались, от Долгоруковых вернулись. Кому же спешно-то так?

— Софье Алексеевне, царевна, Софье Алексеевне. Нешто не знаешь, какой она порох. Сейчас загорелось, сейчас и вспыхнет. Девку верховую прислала, как на пожар. Господи, прости.

— Скажи, что жду, коли так неймется. Хоть и умаялася я. Чем только княгиня Прасковья Васильевна не угощала, чем стол не заставила. Рада была, без памяти.

— Что ж за диво, государыня-царевна. Слыханное ли дело — царевен в княжеском доме принимать. А тут и застолье, и музыканты, и спеваки. И тебе развлечение, и хозяевам почет. Да вот и царевна Софья Алексеевна. Сейчас двери-то прикрою, чтобы никто вашей беседе не мешал.

— Случилось что, Софьюшка? Да ты, никак, горишь вся — ишь, раскраснелась.

— Долго за столами сидели, вот и раскраснелась. Я спросить тебя хотела о князе Василье Васильевиче.

— Голицыне старом, что ли?

— Почему старом?

— Да как его назвать иначе. Отец ведь он княгини Прасковьи Васильевны, князю Михайле Юрьевичу тесть.

— Ну, уж ты начнешь родство считать, до внуков доберешься.

— Коли народиться успели, так и внуков. Меня Василий Васильевич девятью годами старше, тебя и вовсе четырнадцатью.

— Невелика разница, только что детей рано заимел. Я о другом. О чем ты с князем толковала? Никак, по-латыни?

— По-латыни. Притчи разные вспоминали. Фацецию он презабавную польскую пересказал. С ним, как с отцом Симеоном, обо всем толковать можно.

— А меня княгиня на спытки взяла, каким узором ковер шить. Ничего из вашего разговору не услыхала. Видала только, что смеялись. Только тогда и отпустила душу на покаяние, как князь Василий за клавикорты сесть изволил.

— Игрец отменный.

— Да уж впору Симеону Гутовскому самому. А руки белые-белые. И пальцы длинные.

— И когда ты, Софьюшка, рассмотреть успела! Ведь вдали сидела, с князем Василием едва одним словечком и перекинулась.

— А одет-то как! По польской моде. Зипун шелковый серый, по нему поясок зеленый с золотом. Штаны и вовсе белые. Сапоги по колено желтые. А охабень черный с горностаевым воротником да таким же подбоем. Вот уж впрямь княжеская одежа.