Нина Молева - Софья Алексеевна

— О чем думаешь, царевна-сестрица? Нешто не видишь, теперь к Федору Алексеевичу лучше и не подступаться.

— Напрасно ты так, Софьюшка. Что ему тетенька-царевна. Много ли раз он с ней за жизнь свою встречался, а коли и встречался, говорить не доводилось. Ни она на него, ни он на нее внимания не обращали.

— Так что из того?

— А то, что мы с тобой — иное дело. Он и учился у отца Симеона, иной раз и с нами за учебными книгами сиживал. Мы с тобой для него одна родня, а покуда не женится, так и вовсе.

— Не замечала, по совести скажу, не замечала.

— Можешь и никогда не заметить, коли дороги к братцу не найдешь, хотя б и окольной.

— К мальцу-то? На сивой козе его што ль объезжать прикажешь?

— Приказать не прикажу, а присоветую. И выбора у нас с тобой, сестра, нету. Гляди-ко, как к нему и Марья льстится, и Федосья слова находит, а уж про Екатерину Алексеевну нашу и говорить нечего. Она кого хошь улещит.

— Давно примечаю. Глядеть тошно.

— Так ведь иное зелье целебное и в рот не лезет, а не проглотишь — не выздоровеешь. Взять себя в руки надобно.

— А дальше-то что? Тянешь ты больно, Марфа Алексеевна, никак, и меня объехать решила.

— Нужды мне нет тебя объезжать, Софьюшка. То, что скажу, всем царевнам на пользу пойдет. Хлопотать нам пора, чтобы у каждой двор свой был, как в иноземных государствах у принцесс разных.

— Двор? Да ты в себе ли, Марфа Алексеевна!

— Еще как в себе. Попросту всего сразу требовать не след, спешить, не поспешая. Сначала каждой свои покои заиметь, на свой вкус да лад устроенные. Все самим подбирать: и обои, и обстановку, и ковры, и куншты.

— А куншты на что?

— На стенах развесить, как иноземцы развешивают. Красиво и утешно. Да чтоб в рамах флемованных на голландский манер.

— Никак, уж ты все обдумала, Марфушка? Когда успела!

— С этим-то что успевать. Главное — государь-братец чертежами строительными более всего интересуется. Сказала я ему, мол, не нарядно башни кремлевские из окон наших смотрятся. То ли дело крепости заморские на кунштах: тут тебе и вышечки, и узор каменный, и флюгера на разные образцы кованные. Даже боярыня Фекла Ивановна княгиня Лобанова-Ростовская так стены Рождественской обители, что на Трубе, украсить собирается. Средства немалые на помин души родителев да предков внести в монастырское строение.

— И что, Федор Алексеевич тебя слушать стал?

— Недели не прошло, ко мне вдругорядь пришел, будто снова куншты поглядеть, а там и говорит, что хочет всем башням кремлевским шатровые верха достроить. Да что хочет — уже распорядился подрядчиков да строителей набирать. Чем нам его дразнить да просьбами разными надоедать, лучше в одну дуду дудеть — больше проку выйдет. А пока суд да дело, собирайся, Софья Алексеевна, в дальнюю дорогу. Вместе с государем-братцем в Толгский монастырь поедем, под Ярославль. Времечко золотое — не упустить бы.

— Обрадовала ты меня, Марфушка, ой, обрадовала! Царевнам-то еще не сказывала?

— Тебе первой. Успеется.

— А тогда, Марфушка, может, ход какой к Федору Алексеевичу найдешь музыканта-то нашего измайловского выручить — Василья Репьева. Как Артамона Матвеева сослали, освободился он, хочет снова при царском дворе в инструменты разные играть. Нам для наших действ, ой, как пригодился бы.

— Попытка — не пытка. Тем паче братец очень против Артамона Сергеевича настроен. Не ведаю, откуда неприязни такой набрался. Коли на матвеевские беззакония сослаться, может, и решит дело в пользу Василия, а мы его тогда к себе и заберем. К музыке-то наш Федор Алексеевич не больно пристрастен. И потом — боюсь, и действами комедиальными государь-братец развлекаться не станет. О «Пещном действе» сказал, чтобы не было его больше. Мол, никогда ему не нравилось, да и в храмах ему не место.

— Вот оно что! И кто бы научить его успел — не отец же Симеон. Он и сам действа по сей день сочиняет.

— Конечно нет. Может, преосвященный свое слово сумел прежде нас сказать. Вон какой порядок завел, чтоб после государева указа каждый, кто на службу назначен, к нему бы за благословением шел. Если только Хитрово додумался. Он свое семейство все как есть осчастливил. От государя-братца не выходит. Богдан Матвеевич за староверов вступался.

— Ну, тут ему преосвященного не преодолеть. А вот недоброе словечко всегда закинуть сможет.

31 августа (1676), на день положения Честного пояса Пресвятой Богородицы и памяти священномученика Киприана, епископа Карфагенского, царь Федор Алексеевич вернулся вместе с царевнами из походу Троицкого Сергиева монастыря.