Бетси Шидфар - Абу Нувас

Толпа стала расходиться, и друзья медленно проехали мимо крестов, опустив голову и стараясь не смотреть на распятых. Но, проехав мимо, Хали оглянулся и процедил сквозь зубы:

— Клянусь жизнью, этот человек не проживет долго, мы поможем ему в этом вместе с Халисой. Хотя она женщина и черная рабыня, но в одном ее волосе ума больше, чем в голове халифа.

— За что их казнили? — спросил Хасан.

Хали выругался так грубо и вычурно, как, кажется, не смогли бы даже басрийские лодочники, и ответил:

— Яздан родом из Нахравана. Это был щедрый и достойный человек. Его беда в том, что он часто распускал язык и говорил все, что думает. Донесли, что, когда Яздан совершал паломничество в Мекку, он увидел, как люди бегают вокруг Каабы, совершая таваф, и крикнул так, что многие его слышали: «Они точно волы на току!»

Один из завистников Яздана, некий благочестивый слепец аль-Ала ибн аль-Хаддад из приближенных халифа, произнес об этом стихи в присутствии повелителя правоверных, требуя наказать Яздана. Но мы думали, что Хади ограничится заточением, а там мы бы вызволили его. Как видишь, судьба пожелала иного исхода. Будь проклята эта жизнь и те, кто ведут ее, и тот, кто создал наш мир.

Хасан тихо сказал:

— Я видел, как убивали Абу Муаза. В тот день кончилась моя юность.

Хали только вздохнул, а потом неожиданно спросил:

— Ты умеешь биться на кулаках?

Хасан отрицательно покачал головой.

— Жаль, а то бы поехали на хорасанский рынок и подрались с одним мясником, знаменитым силачом — это хорошо для того, чтобы разогнать желчь.

Теперь они проезжали мимо Малого моста, за которым находился дом Хали. По обеим сторонам моста торчали колья с насаженными на них головами бунтовщиков — недавно восставших в Мекке сторонников алидов. Над ними тучами носились птицы, сладко пахло гнилью.

— Сейчас уже хорошо, — сказал Хали, кивнув на колья, — солнце и вороны сделали свое дело, а еще неделю назад нельзя было проехать здесь из-за вони, боялись, что начнется чума. А вот и свежие — видно, разбойники, которых недавно казнили.

Вдруг Хасан вскрикнул. С кола на него смотрело пустыми глазницами знакомое лицо. Вместо глаз зияли кровавые дыры, а на макушке сидела большая ворона, деловито чистившая клюв о дерево. Зубы у головы были оскалены, будто она смеялась над вороной, над Хасаном и над всем миром.

— Исмаил! — крикнул Хасан, не удержавшись.

Хали, искоса поглядев на него, прошептал:

— Если знаешь этого человека — молчи, говорят, что он — предводитель разбойников, нападавших на купеческие караваны. Поедем быстрее, видишь, стражник приглядывается к тебе!

Действительно, один из людей, охранявших мост, который стоял, привалившись к столбу, направился к Хасану. Хали подтолкнул его коня и пустил своего вскачь. Едва не подмяв нескольких прохожих, они промчались по улице, преследуемые воплями стражника: «Эй, погодите, сыны греха, разбойники, неверные собаки!»

Когда крики замерли, Хали придержал коня и укоризненно сказал Хасану:

— Не понимаю, ты трус или храбрец? Будь осторожен, хорошо, что здесь множество народу и стражник едва ли запомнил нас. Вот мой дом. Войди и отдохни до завтрашнего утра.

Первый раз Хасан видит такие инструменты — медные, блестящие. В их продуманной вычурности чудится что-то древнее, чужеземное, хотя арабы уже давно знакомы с астролябиями и искусством наблюдать звезды и находить по ним дорогу. Но, конечно, древние превзошли их в этом. Раньше Хасан думал, что достаточно учен, но здесь, в Багдаде, понял, что еще многого не знает. Его новые друзья и завистники — он уже убедился в том, как многочисленны они в столице среди собратьев-поэтов, — разбирались в таких вещах, о которых Хасан не имел представления.

Они истолковывали гороскопы, рассуждали о материи, субстанции и акциденциях, называли книги древних мудрецов, о которых поэт и не слышал. Приходилось молчать или поддакивать. И хотя вскоре ему стало ясно, что их знания по философии и, как они говорили, «тайной науке геометрии» не так уж глубоки, его потянуло изучать «скрытые науки». Когда он попросил Хали указать ему знающего человека, тот недоуменно вздернул голову:

— Зачем тебе все эти басни? Пусть этим занимаются греки, сирийцы и индийцы — язычники, которые не могут добыть себе пропитание другим путем. Для араба самое достойное занятие и оружие — сабля или слово. Но если хочешь, я могу отвести тебя к Рузбиху, ибн аль-Мунаджиму, помнишь того пучеглазого, который восхвалял Ирак на постоялом дворе? По крайней мере, он разумный человек и понимает вкус хорошего вина и песен.