А. Марченко - Диктатор

Когда на другой день, уже близко к вечеру, в осенних сумерках, Лариса и Андрей пришли к Спасской башне, часовой с напряженным, непроницаемым лицом заглянул в списки и бесстрастным голосом сказал, что их фамилий нет. Андрей страшно обрадовался, и они уже было собрались уходить, как вдруг увидели спешившую к ним Надежду Сергеевну.

— Простите меня, пожалуйста,— запыхавшись, сказала она.— Представьте, комендант позабыл включить вас в список. Вот пропуска, пойдемте.

— Документы,— тем не менее потребовал часовой.

Проверив документы, часовой пропустил их, и они пошли к входу в Кремлевский дворец. Андрей и Лариса почувствовали себя вдруг, как в сказке, попавшими совсем в другой мир, совсем не тот, который существовал сейчас по противоположную сторону Кремлевской стены,— мир особый, загадочный, пугающий своей запретностью, вызывающий трепет и восторг.

— У нас тут очень строго,— как бы оправдываясь, говорила Надежда Сергеевна.— Но вы чувствуйте себя как дома.

— Мы доставили вам столько беспокойства,— взволнованно сказал Андрей.

Надежда Сергеевна стремительно взглянула на него и так же поспешно отвела взгляд, словно в лице Андрея было что-то такое, что обожгло ее.

Она провела их в большой, сияющий блеском и светом огней зал, где уже было множество нарядных мужчин и женщин, казалось, всех возрастов и национальностей. Они фланировали по широкому проходу, застеленному яркой ковровой дорожкой, оживленно беседуя, улыбаясь, здороваясь на ходу с встречавшимися им знакомыми. Гремела музыка, бодрые, зовущие на труд и подвиг песни сменяли военные, прославляющие непобедимость и силу армии марши. Если бы не Надежда Сергеевна, ни на минуту не отходившая от них, Андрей и Лариса затерялись бы в этом шумном многоликом и многоцветном праздничном водовороте.

Но вот смолкли оркестры, и приглашенные на банкет устремились в соседний зал — к накрытым столам. Среди приглашенных было много военных в ладно пригнанных гимнастерках, с шевронами на рукавах и с орденами на груди.

Такой роскоши, какая царила в банкетном зале, Андрей и Лариса никогда не видели. Ларисе запомнились горки красной и черной икры, громадные, будто живые, осетры, возлежавшие на больших красивых блюдах, ананасы и апельсины в хрустальных вазах, бутылки с немыслимо красивыми этикетками, целое море шампанского, белые как снег, сильно накрахмаленные скатерти…

Рассаживались долго и шумно, хотя было очевидно, что каждый заранее знал отведенное ему место. И вдруг все вскочили со своих мест, все смолкло и наступила такая звенящая тишина, будто из зала в одно мгновение исчезло все живое. Лариса не сразу заметила, как вошел Сталин в сопровождении своей свиты, и лишь когда грянули восторженные аплодисменты, она увидела вождя. Он улыбался в усы и торжественно взмахивал правой рукой, как-то неестественно полусогнув левую. Лариса почувствовала, что еще миг — и она оглохнет от шквала аплодисментов: все присутствующие неистово, самозабвенно бьют в ладони, исступленно вопят, с неистовым фанатизмом устремив полубезумные взоры лишь на одного своего кумира, отсекая от него всех остальных.

«Господи,— подумала Лариса,— как это люди могут любить такие представления, куда милее бы сейчас очутиться за домашним столом, в кругу своих родных и близких и насколько сердечнее и притягательнее этого цирка тихое и милое сердцу простое семейное торжество!»

Андрей, в отличие от нее, был потрясен и восхищен величием и блеском этого приема, как бы символизирующего радость и торжество всего народа, богатство и мощь страны, в которой ему выпало счастье родиться и жить, участвовать в великих событиях, каких еще не знала история. Оттого что ему выпала великая честь увидеть живого вождя — вот так близко, едва ли не рядом с собой, и неистребимая уверенность в том, что и этот день, и этот час, и эти минуты теперь будут жить в душе до конца его дней и что он непременно передаст это ощущение счастья и великого почета и детям, и внукам своим, а те понесут его чудодейственные воспоминания дальше и дальше, из рода в род,— эти чувства с такой силой обуревали его сейчас, что он забыл и о Ларисе, и о Надежде Сергеевне, и обо всех, кто заполнял этот огромный, сияющий неземной красотой зал, и даже о самом себе. Он видел, чувствовал и воспринимал только одного-единственного человека и в этом зале, и на всей планете — Иосифа Виссарионовича Сталина, и властная, прежде незнакомая сила повелевала ему поклоняться своему кумиру, славить его и быть безмерно счастливым.