А. Марченко - Диктатор

— Хитрец! Хочешь политику на лести построить?

— Ни в коем случае! — воскликнул Киров — На дружбе, на единстве, на общности наших целей!

«А сами небось уже за моей спиной делят пост генсека, используя для прикрытия дружеские пирушки,— промелькнула в голове у Сталина мысль, неизбывно сидевшая у него в мозгу.— Не пройдут и два года, оставшиеся до съезда, как все станет ясно». А вслух сказал совершенно другое:

— Ты знаешь, Мироныч, я уже представил, что сижу не за обеденным столом с хорошим и верным другом у себя на Даче, а в президиуме съезда.— Особой интонацией он подчеркнул слово «верным».— Кстати, уже не за горами очередной Семнадцатый съезд. Вот там и расскажешь всей партии и всей стране о своих блестящих победах. А съезд мы так и наречем — съездом победителей.

— Далековато еще до съезда. За это время мы такое завернем!

— Далековато! — хмыкнул Сталин.— К съезду нужно готовиться уже сейчас. Кое-кто уже готовится, усиленно готовится,— с явным намеком произнес он.— Но не будем обращать внимания на этих приготовишек! Помнишь, Плеханов говорил о Ленине, что тот первоклассный политик, что означает, что он находится лишь в первом классе, то есть овладел лишь азбукой. Это же можно отнести и к некоторым нашим нынешним политикам. Они всерьез уверовали, что с азбучным багажом смогут вершить делами государства.

— О ком это ты? — удивился Киров.

— Мало ли о ком…— уклонился от прямого ответа Сталин.— Ну да Бог с ними! Главное — продемонстрировать на съезде наше непоколебимое единство. Как у тебя с этим в Ленинграде?

— Есть еще немало колеблющихся,— озабоченно сказал Киров.— А колеблющиеся — самые опасные. Они непредсказуемы. Они, как известно, способны бросаться из одних объятий в другие. Таким мы прямо говорим: «Ты, милый человек, запоролся, запутался. Если ты сам не поднимешься, я тебе помогу. Если нельзя за руку поднять, за волосы подниму. Я сделаю все, чтобы тебя исправить, но если ты, милый человек, не исправишься, то пеняй на себя, тебе придется посторониться».

— Не очень убедительно,— выслушав эту сентенцию, сказал Сталин.— Напоминает заигрывание. А «посторониться» — слишком мягко сказано. Надо прямо говорить: «Мы тебя сметем с дороги железной метлой». Прав старик Горький: «Если враг не сдается, его уничтожают».

— И поэт прав,— подхватил Киров.— «Тот, кто сегодня поет не с нами, тот против нас».

— Кстати, о Горьком,— резко сказал Сталин.— Тебе не кажется, что старик в своем лазурном Сорренто слегка тронулся и чудит все больше и больше? Не думаю, что это просто старческий маразм. Наши противники умело используют известного писателя.

— Что ты имеешь в виду? — насторожился Киров.

— Вспомни это его заступничество за Каменева,— не скрывая злости, прямым текстом ответил Сталин.— Горький, можно сказать, извел меня своими бесконечными просьбами принять Каменева для откровенного разговора. А что это изменит в наших отношениях? Какие могут быть откровенные разговоры с врагами партии? Каменев не верит, что мы можем построить социализм в одной стране. А ты разве забыл его речь на Четырнадцатом съезде партии?

— Такое не забывается,— начиная понимать, к чему клонит Сталин, сказал Киров.— То был явный выпад против тебя, Коба.

— А ты еще числишь Каменева в друзьях,— трудно было понять, спрашивает или утверждает это Сталин.

— Удар ниже пояса,— обиделся Киров,— Пока он шел с нами, у нас были нормальные отношения. Меня всегда тянуло к деловым людям. Но теперь…

— Хорошо, я снимаю свои подозрения,— уже мягче произнес Сталин,— Вернусь в Москву, повстречаюсь с ним, если будет желание. Хотя наперед знаю, как будет юлить эта хитрая лиса.

Сталин изучающе взглянул на Кирова, стараясь понять, одобряет ли тот его слова, и добавил решительно:

— Мы даже пустим этого деятеля на трибуну съезда. Пусть говорит не со мной наедине, а со всей партией!

— Это будет разумно,— поддержал его Киров.

— А вообще-то все у нас в партии и в стране будет хорошо, если мы с тобой будем как одна скала. Тогда никакие бури нам не страшны,— почти ласково сказал Сталин, глядя на Кирова глазами чистыми, как у ребенка. Этот взгляд так пленил Кирова, что он ответил Сталину трогательной улыбкой.

Сталин надолго замолк, занявшись десертом. Он старательно и с явным удовольствием снимал кожуру с апельсина, разделяя его на дольки так, что он стал напоминать распустившийся цветок.

— А Тухачевского я у тебя забрал недаром,— ни с того ни с сего вдруг сердито изрек Сталин, словно бы Киров только что возражал ему по поводу дальнейшей судьбы командарма.