А. Марченко - Диктатор

— Иосиф Виссарионович, не в пример Гитлеру, вы удачливы,— выслушав довольно продолжительный монолог Сталина, сказал Тимофей Евлампиевич.— А значит, удачливей и все мы. Вам очень повезло с народом. Вы получили в свое распоряжение народ до такой степени живучий, терпеливый и послушный, что самое жестокое порабощение не повергло его в прах. Вы получили землю настолько богатую, что ее не смогло истощить даже ужасное расточительство. Вы получили союзников, без которых вряд ли смогли победить и которые не смогли бы победить без вас.

— Если следовать вашей логике, то, пожалуй, можно было бы и согласиться с вами. Но все дело в том, что ваша логика не покоится на прочном фундаменте фактов. Разве Гитлер получил в свое распоряжение не менее послушный народ? Или не менее храбрый народ? На первое место по храбрости, разумеется, следует поставить русского солдата. А разве Гитлер не располагал огромными ресурсами оккупированной им Европы? И разве его союзники — такие как Япония, Италия, Испания, Финляндия, Румыния, Венгрия, Турция — не оказывали ему помощь? Анализ этих бесспорных фактов дает нам основание утверждать, что причина нашей победы — в социалистическом строе и пролетарской диктатуре.

Сталин, слегка прищурившись, взглянул на Тимофея Евлампиевича, пытаясь понять, убедил ли он его своими доводами или нет.

— А вы знаете, товарищ Грач,— настолько проникновенно сказал Сталин, что это сразу же отразилось на его дотоле серьезном лице,— я пришел к убеждению, что если бы Иисус Христос жил в эпоху социализма, он не только был бы его ярым сторонником, но и обязательно бы вступил в коммунистическую партию.

Он помолчал, довольный своей находкой и своим откровением.

— Вам нравится такая погода? — неожиданно спросил Сталин, и Тимофей Евлампиевич воспринял этот переход к совершенно другой теме как стремление не дать своему собеседнику возможности оспаривать мысль о Христе, желающем вступить в коммунистическую партию, и, таким образом, оставить ее как мысль неоспоримую и единственно правильную.— Такая погода располагает к размышлениям философского порядка.

— Иосиф Виссарионович, по мне это лучшая погодка, какую только можно придумать. Я же грибник, а что может быть лучше для грибника, чем такой тихий, ласковый дождичек? Идешь по лесу, с веток капает на брезентовый плащ, грибки отлично видны, шляпки словно умылись специально для грибника. Это надо видеть своими глазами!

— К сожалению, у меня нет возможности любоваться природой… Не представляю себе, какое чувство может вызвать у человека увиденная им в лесу мокрая шляпка гриба. У людей, посвятивших себя политике, иные пристрастия, природа для них — всего лишь фон, нечто ирреальное. Как декорации в спектакле.

— Иосиф Виссарионович, война, к счастью, закончилась, можно позволить себе и отдохнуть.

— Отдохнуть? — Сталина крайне удивила эта фраза Тимофея Евлампиевича.— А кто будет восстанавливать страну? Вся европейская часть лежит в руинах. А кто будет создавать атомную промышленность? Без атомной бомбы нас слопают и косточек не оставят. О каком отдыхе может идти речь?

— Но, кажется, мир теперь наступил надолго. Немцы не оправятся и за полсотню лет.

— Вы рассуждаете как законченный идеалист. Немцы оправятся, и очень скоро. Германия — высокоразвитая индустриальная страна с очень квалифицированным рабочим классом и технической интеллигенцией. Лет через двадцать, от силы — пятнадцать они снова будут на ногах. И потому нам крайне необходимо единство славян. Если славяне будут едины — никто и пальцем не пошевельнет!

Сталин повертел пальцем едва ли не перед самым носом Тимофея Евлампиевича.

— Война кончилась, через два десятка лет мы оправимся, а затем — снова.

— Как снова? — изумился Тимофей Евлампиевич.— Неужто опять война?

— Не исключено,— спокойно ответил Сталин.— Покуда существует империализм, существует и опасность войны. Вы думаете, Запад потерял аппетит и не захочет нас проглотить?

— И каков будет ваш дальнейший курс? — поинтересовался Тимофей Евлампиевич.

— Товарищ Сталин, в какие бы шторма ни попадал наш государственный корабль, не предаст власти, созданной Лениным.— Сталин произнес это так твердо и убежденно, словно Тимофей Евлампиевич склонял его к иному решению.

— Значит, речь идет об еще большем усилении диктатуры? С мечтами о демократических свободах, о свободной прессе, о возможности свободно думать и говорить придется расстаться? — обеспокоенно спросил Тимофей Евлампиевич.— И значит, опять наш удел — страх и безропотное повиновение?