А. Марченко - Диктатор

Желая глотнуть свежего воздуха, Черчилль опустил боковое стекло. Стекло было очень толстым; наметанным глазом он прикинул: более двух дюймов.

— Эта толщина превосходит все известные мне рекорды,— обращаясь к переводчику Павлову, сказал Черчилль.

— Министр говорит, что это более надежно,— пояснил ему Павлов.

Черчилль еще пристальнее взглянул на Молотова и мысленно оценил его как человека выдающихся способностей и хладнокровно беспощадного. Сейчас ему совсем вблизи были хорошо видны черные усы на плоском лице Молотова, его невозмутимо-проницательные глаза. Еще при встрече в Лондоне Черчилль отдал должное стойкой выдержке Молотова, его холодной улыбке, взвешенности каждого произносимого им слова и любезным манерам. Разговаривать с ним было непросто, а без словесной эквилибристики и туманных выражений, к которым то и дело прибегал Черчилль, и вовсе приходилось туго. Но если таков Молотов, то каков же тогда Сталин, которому ему, Черчиллю, предстояло сказать то, что не только не могло быть воспринято мало-мальски терпимо, но то, что могло вызвать с его стороны взрыв негодования.

Впрочем, размышлял Черчилль, пытаясь найти себе оправдание, Сталин должен винить прежде всего самого себя. В свое время, заключив пакт с Гитлером, он, Сталин, проявил полное безразличие к участи западных держав, дал Германии возможность захватить все Балканы. Война, по глубокому убеждению Черчилля,— это всегда по преимуществу список ошибок и опрометчивых действий, но в истории, пожалуй, не найдется ошибки, равной той, которую допустил Сталин и его окружение, когда они, понадеявшись на заверения сатаны, безучастно ждали, когда этот сатана набросится на них. Будто лишенные разума, они, казалось, и не подозревали, что Гитлер принял решение уничтожить Советы. Мы, англичане, размышлял Черчилль, до этого считали их расчетливыми эгоистами. Но вскоре поняли, что они оказались к тому же простаками, которых Гитлер просто-напросто облапошил. Иначе чем объяснить, что Сталин не соизволил даже ответить на его, Черчилля, письмо еще в июне 1940 года с предложением улучшить англо-советские отношения. И вот — расплата за ту ненависть и презрение, которые питал Сталин к западным демократиям. Да, Немезида не дремлет, она разрушает всякое неумеренное счастье, обуздывает сопутствующие ему самонадеянность и карает особо тяжкие преступления. Впрочем, сейчас Черчилль послал мысленный упрек и в свой адрес: тогда, в преддверии войны, он считал, что Гитлер и Сталин скорее заключат сделку за счет Великобритании, чем будут воевать друг с другом. А Сталин, видимо, был уверен, что Гитлер не нападет на СССР, пока не закончит войну с Англией.

Теперь вот Сталин поумнел, поняв, что без западных стран ему не обойтись, и заговорил с ними совсем другим языком. Теперь он взывает к союзникам, по существу умоляя их помочь, и побыстрее. Но это по существу, а по форме Сталин — молодец, он не ставит себя в унизительную роль попрошайки. И хотя знает, что такие его еще прошлогодние стенания, как: «В итоге мы потеряли больше половины Украины и, кроме того, враг оказался у ворот Ленинграда» или же «Советский Союз стоит перед смертельной угрозой» — вряд ли способны разжалобить союзников, он прибегает к запугиванию их такими, например, доводами: «Немцы считают вполне возможным бить своих противников поодиночке: сначала русских, потом англичан». Намек более чем прозрачный!

Благодаря Черчилля за согласие кроме обещанных ранее двухсот самолетов-истребителей продать Советскому Союзу еще столько же, Сталин все же счел необходимым заметить, что эти самолеты, которые, как видно, могут быть пущены в дело не скоро и не сразу, а в разное время и отдельными группами, не смогут внести серьезных изменений на Восточном фронте.

Черчилль почти дословно восстановил в памяти фрагмент из послания Сталина, помеченного третьим сентября 1941 года:

«Здесь уместен вопрос, каким образом выйти из этого более чем неблагополучного положения?

Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с Восточного фронта 30 — 40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября сего года и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних).

Без этих двух видов помощи Советский Союз либо потерпит поражение, либо будет ослаблен до того, что потеряет надолго способность оказывать помощь своими активными действиями на фронте борьбы с гитлеризмом.