А. Марченко - Диктатор

— Редакция — как штаб Смольного. Работы невпроворот. Военные корреспонденты, прибывая с фронта, тут же отстукивают свои корреспонденции. В кабинетах жуткая холодрыга. Работаем в полушубках и валенках. Часто ночуем в редакции, прямо на диванах да на столах. И мне приходится, благо что отец удрал из Старой Рузы от немцев ко мне в Москву.

Они не заметили, как очутились у церкви. Она стояла на косогоре, устремив пламенеющий на солнце крест, жалкая в своей заброшенности. Лариса, глядя на купол, будто вспыхнувший от пожара, перекрестилась. И тут их окликнул посыльный из штаба, приглашая на завтрак.

Фадеев и Полевой уже сидели за столом и с поистине фронтовым аппетитом уплетали все, чем их потчевали. Молоденький лейтенант по-прежнему продолжал объясняться в любви к Фадееву и читал ему наизусть отрывок из «Разгрома», как бы желая этим окончательно доказать писателю, что восхищен его творениями, а значит, и им самим.

— Как там в Москве? — Лариса обратилась к Фадееву, усаживаясь за стол.

Фадеев дожевал бутерброд с ветчиной и принялся за клюквенный чай. Обжигаясь, он смешно дул в чашку, почти не прерывая разговор.

— Москва осталась Москвой, на то она и Москва,— он тут же укоризненно повертел головой, оценив свое вступление как не очень-то удачное по стилю.— Представьте, Лариса Степановна, вовсю работает Большой театр. Да, да, будто, так сказать, и нет никакой войны! Правда, в театре собачий холод, изо ртов зрителей валит пар, сидят они, бедолаги, в полушубках и ватниках, но, представьте, без шапок — как в храме, да, да! Но как слушают оперу! Это надо видеть, это никакими словами не изобразишь, слушают, будто в последний раз в жизни. А вот вам еще штришок из столичной летописи наших дней. В Наркомате иностранных дел английский корреспондент боксерским приемом едва ли не нокаутировал американского коллегу. И знаете за что? Тот опрометчиво ляпнул, что немцы не взяли Москву лишь потому, что им помешал генерал Мороз, то бишь русская зима. А между тем оба они были приглашены к Молотову, чтобы взять у него интервью. Молотов, приметив синячище под глазом у американца, поинтересовался, на каком участке фронта его так разукрасили. А тот смеется и говорит, что это ему «подарок» от союзника. Потом, правда, они в буфете выпили на брудершафт. А что творится на заводах! Головокружительный трудовой героизм, да, да! Работают в три смены, тут же, у станков спят… Потрясающий патриотизм, да! да!

Полевой отбросил назад гриву черных волос, включился в разговор.

— Сюжетов хватит на целые тома. Мы уже писали в нашей фронтовой газете, как одна молодая женщина и кассир, уже старый человек, кстати, оба беспартийные, пробирались по тылам немцев от самого Себежа, от старой границы аж до Калинина и тащили на себе целый мешок с деньгами и государственными ценностями, чтобы сдать их в банк. Представляете?

— Я тут успел побывать в истребительном, так сказать, полку,— подхватил Фадеев.— До чего хваткий неунывающий народ! У них, оказывается, такой неписаный закон. Если собьешь немецкий самолет к обеду, то к положенным фронтовым ста граммам военторг обязан добавить от себя еще сто пятьдесят. И вот летчик, сбив фрица, вернувшись, делает над военторгом круг — своего рода директива начальнику военторга Раппопорту: «Готовь дополнительную порцию!» Вот это придумка, вот это полет фантазии! И называется это «разбудить Раппопорта». Монументально! Только, чур, в свои писания не вставлять, уже вставлено, да, да!

И Лариса снова услышала заразительно-заливистый фадеевский смех. Она тоже рассмеялась. Фадеев, взглянув на Ларису, просиял:

— А как это здорово, что здесь, на фронте, можно встретить такую женщину!

— Господи, да я уже почти старуха! — воскликнула Лариса.

— А знаете, какой-то, так сказать, умный человек сказал: в двадцать лет у женщины такое лицо, какое ей дал Бог, в тридцать — то, какое она сумела себе создать, а в пятьдесят лицо надо заслужить. Но, видит Всевышний, вам еще так далеко до пятидесяти! Жаль, за завтраком не было фронтовой чарки, а то бы я вам еще не такой комплимент выдал! Ничего, мы, так сказать, дождемся Жукова, мы еще свое наверстаем!

Лишь вечером Андрей и Лариса смогли уединиться в крохотной комнатке, «пожертвованной» им для ночлега в одной из крестьянских изб. И тут Андрей заметил на груди у Ларисы медаль.

— Я вижу, ты уже отличилась? — радостно спросил он,— «За отвагу»…

— И знаешь, кто мне ее вручил? — интригующе-таинственно спросила Лариса.— Никогда не поверишь!