А. Марченко - Диктатор

Фадеев снова выпил и, как тогда, в Доме печати, перестал закусывать.

— Да я ведь ни о чем и не прошу,— обреченно сказал Андрей.— Я к тебе совсем по другому поводу. Статья нам твоя нужна. А что касается моих дел… Не помню, говорил я тебе или нет, отец мой у самого Сталина был. Спасибо и за то, что велел Ежову не применять высшей меры к Ларисе. Но слыхал я, что Берия уже немало людей из лагерей и тюрем освободил. Наверное, все же исправляет ошибки Ежова…

— Он исправляет…— хмыкнул Фадеев.

— А что с Мишей Кольцовым? — неожиданно спросил Андрей.

Фадеев посмотрел на него странным, отсутствующим взглядом:

— Ничего хорошего с ним не может быть. Помнишь, он вернулся из Испании?

— Еще бы,— подхватил Андрей.— Но то было время, когда у меня отняли Ларису…

— Сталин встретил его так, как встречает отец любимого сына. Мне об этом рассказывал его брат, Борис Ефимов. Вождь при встрече даже поклонился Кольцову. И спросил: «Вас теперь, видимо, следует величать по-испански? Теперь вы, наверное, Мигуэль?» — «Мигель»,— ответил Миша. «Спасибо вам, дон Мигель, за интересный и поучительный рассказ». А надо заметить, Мишка битых три часа рассказывал ему и членам Политбюро о боях в Испании, ты же знаешь, рассказчик он мировой! К тому же выложил им всю правду, а не ту, что ты в своей газете об Испании печатаешь. И что республиканцы на грани поражения, и какая драчка между ними идет, и что наши истребители ни к черту не годятся, немецкие асы их совсем заклевали. Ну и так далее.

— Ну и что потом?

— А что потом? Сказал ему Иосиф Виссарионович «адью», а когда Мишка уже открыл дверь, чтобы уйти, подбросил ему весьма странный, даже загадочный вопросик: «У вас есть револьвер, товарищ Кольцов?» Ну, Мишка и подтвердил, что есть. «Вы же не намерены, товарищ Кольцов, застрелиться?» Как тебе такие шуточки? «Что вы, товарищ Сталин,— это ему Мишка в ответ,— жизнь у нас в стране такая, что дух захватывает, разве можно стреляться!» — «Молодец,— похвалил Сталин.— Истинный дон Мигель! Истинный рыцарь!» Представляешь, каково было состояние Мишки? Тут впору иди и стреляйся.

— Даже не верится,— растерянно произнес Андрей.

— Я же тебе не анекдоты рассказываю,— рассердился Фадеев.— Тогда вместе со Сталиным на этой беседе был и Ежов. Но арестовали Мишу уже при Берия. Хотя Ворошилов заверял Мишу, что Сталин его очень любит и ценит.

— В свое время Миша в честь Ворошилова такой прекрасный гимн сочинил! — вспомнил Андрей.— Мы его у себя печатали. Читал?

— Не довелось. Бывают дни, когда меня от газет тошнит.

— Он писал, что Ворошилов — пролетарий до мозга костей.

— «Мозг костей»! — Фадеева передернуло.— Терпеть не могу таких идиотских сравнений! При чем здесь мозг костей?

— А еще, что он большевик в каждом своем движении…

— Час от часу не легче! — снова перебил его Фадеев,— Ну Мишка, ну фантаст! Он что, не знает, ведь у человека бывают всякие движения, в том числе и непристойные.

— Это ты его спроси, когда он из тюрьмы выйдет. Наверное, он был искренне влюблен в Ворошилова. Писал, что тот и теоретик и практик военного дела, и один из лучших ораторов партии. И что благодаря Ворошилову создана наша оборонная промышленность. И что он автор ярких и сильных приказов, властный и доступный, грозный и веселый, любимец народа, стариков и детей. А главное — защитник страны.

— Представляю, как товарищ Сталин читал это вслух товарищу Ворошилову, представляю…— рассмеялся Фадеев.

— Но он же и о Сталине писал очень восторженно,— Андрей вспомнил, как Кольцов говорил о Сталине в Доме печати, когда он привел туда Ларису, и сердце его горестно сжалось.

— Сталин ни в грош не ставит такие восторги,— серьезно сказал Фадеев.— Тут я его уже давно раскусил. Чем больше его кто-то хвалит, тем больше это вызывает у него подозрений: наверное, враг, но с помощью лести хочет замаскироваться, выдать себя за друга.

— Не может быть! — воскликнул Андрей: такого рода предположения просто не укладывались в его голове.— Просто не верится!

Фадеев резко отбросил ладонью прядь уже местами побелевших волос:

— Бог с тобой, живи со своими иллюзиями… В тебе, Андрюха, скажу я прямо, все еще сидит раб, понимаешь, раб… Ты всего боишься. Скоро ты будешь бояться самого себя…

Его слова оскорбили Андрея не столько своим смыслом, сколько тем, что он удивительно точно попал в цель и обнажил самое уязвимое место его души, тайну, которую Андрей скрывал даже от самого себя.