А. Марченко - Диктатор

Сталин не успел раскрыть рта, как, перемежая свои слова веселым смехом, прокричал Бухарин:

— Он вспомнит! Он вам расскажет! — По всему было видно, что его занесло.— Он поделится! Ха-ха-ха! Ну, Коба, сбреши им что-нибудь про Ленина!

Хотя все гости уже были изрядно навеселе, они смущенно притихли, ожидая, что сейчас разразится гроза. Один Сталин оставался невозмутим, он, что называется, и бровью не повел, лишь снисходительно улыбнулся, обводя всех взглядом, как бы говорившим: «Ну что взять с такого непутевого?» Горький растерянно переводил светившиеся страхом глаза со Сталина на Бухарина, не зная, что предпринять, дабы не возник скандал. Но Сталин медленно и преувеличенно спокойно, будто речь шла о сущих пустяках, сказал Бухарину:

— Ты, Николай, лучше расскажи, как ты на меня наговорил, будто я хотел отравить Ленина.

Бухарин, не ожидавший этих слов, даже слегка протрезвел.

— Коба, но ты же сам рассказывал, что Ленин просил у тебя яд, когда ему стало совсем плохо. Он считал, что бесцельно существование, при котором он точно заключен в склеротическую камеру для смертников — ни говорить, ни писать, ни действовать не может. Что тебе тогда сказал Ленин, повтори то, что ты говорил на заседании Политбюро!

Сталин посмотрел на Бухарина почти дружелюбно и сочувственно, хотя в душе его возгоралось затаенное чувство мести.

— Ильич понимал, что он умирает.— Сталин почему-то расстегнул воротник своего френча.— И он действительно сказал мне,— я не знаю, в шутку или серьезно,— чтобы я принес ему яд, потому что с этой просьбой он не может обратиться ни к Наде, ни к Маняше. Ленин при этом сказал мне: «Вы самый твердый, стальной член партии».— Эти слова Сталин произнес с заметной гордостью.

— Помянем Ильича,— тихо и с надрывной грустью предложил Горький, надеясь отвлечь Сталина и Бухарина от словесной перепалки.— Каюсь, попортил я ему в свое время нервы, и не единожды. Не уберегли мы его…

Выпили молча.

Всю оставшуюся часть вечера Горький, как гостеприимный хозяин, старался создать веселую атмосферу за столом: вспоминал смешные истории, случавшиеся с ним во время заграничных поездок, рассказывал о своих внучках-проказницах. Сталин подтрунивал над «перебравшим» Бухариным, поддерживал шутки хозяина.

Наконец он поднялся из-за стола:

— Ну что ж, пора выпить на посошок и отправляться по домам.

Все тоже встали.

— Вот злые языки утверждают, что литераторы всегда были непомерно самолюбивы, завистливы и мало заботились о том, чтобы стать несколько грамотнее. Что ответить этим злопыхателям? Советский писатель не такой, это писатель нового типа. Советский писатель — борец за социализм. Наша эпоха — это эпоха великих свершений. Покажите во всем ее величии и красоте! Эпоха требует: будьте деятельны!

— И — будут! — словно сердясь на кого-то, кто, возможно, не согласен с этими словами Сталина, завершил почти угрожающе Горький,— Уж вы не сомневайтесь, Иосиф Виссарионович,— будут! Не отвертятся! Никак не отвертятся!

— Я тут, можно сказать под занавес, хотел напомнить ваши слова, Алексей Максимович,— глядя на Горького испытующим, немигающим взглядом, сказал Сталин,— Вы говорили: «Если враг не сдается, его уничтожают». Метко сказано! Уничтожают! В том числе и писательским словом. Пожелаю вам успехов, друзья, в борьбе с врагами социализма.

Гости оглушительно зааплодировали.

Направляясь к машине в кромешной темноте под буйными порывами ветра, Андрей вдруг ощутил, как кто-то крепко ухватил его под локоть. Это был Фадеев. Ветер превратил его плащ в летящий парус.

— Как ты думаешь, почему он все это рассказал о Ленине? — вплотную прижавшись к уху Андрея и стремясь пересилить гул ветра, спросил он, шумно и возбужденно дыша.— Не догадываешься? А я думаю, что ему надо было разоблачить клевету Бухарина перед Горьким и перед всеми нами. И он проделал это блестяще! Бедный Бухарин!

— А почему это Ягода весь вечер просидел рядом с Бухариным? — поинтересовался Андрей.— Они что — друзья?

— Как кошка с собакой! — залился своим фальцетом Фадеев.

— И молчал, как сфинкс,— продолжал удивляться Андрей.

— Наивный ты, Андрей,— сказал, не скрывая насмешки, Фадеев.— И по всему видать, еще совсем не знаком с одним интереснейшим и загадочным зверем.

— С каким это?

— С НКВД! — опять залихватски рассмеялся Фадеев.

Никогда еще Генрих Ягода не видел Сталина таким, каким видел его сейчас: вождь был схож с вулканом, из которого извергается огненная лава. Ягода, и без того являвший собой скорбный и жалкий вид тщедушного, плоского и сгорбленного человека, такого худого, о которых обычно говорят, что не в коня корм, и на котором даже чекистская форма — шикарная габардиновая гимнастерка, отлично сшитое галифе, широкий кожаный ремень с портупеей,— как правило придающая мужчинам особую привлекательность и броский шарм, сидела как на огородном пугале. Сейчас, когда Ягода стоял навытяжку перед Сталиным, у которого бешеным огнем горели глаза, он и вовсе съежился, превратившись в некое подобие человека. Его колотила нервная дрожь.