А. Марченко - Диктатор

— Очень советую тебе — не лезь ты в это осиное гнездо,— серьезно сказал Кольцов, притронувшись ладонью к плечу Фадеева.— Иначе «Разгром» останется единственным произведением, которое ты создал.

— Но тогда туда пролезут новые Авербахи! — возмущенно крикнул Фадеев.— Ты этого хочешь?

— Авербах пролезет,— заверил его Кольцов.— Ему покровительствует сам Поскребышев, частенько бывает у него в гостях. Хотя Авербах его презирает, обзывает Поскребышем.

— Вот и Горький мне все время талдычит — не лезь, мол, Саша, в литературную драчку. Вы что, спелись с ним? — сильно захмелев, задирался Фадеев.— А я полезу! Все равно полезу! Я никого не боюсь. У Авербаха не был, у Поскребышева не был, а вот у Ягоды на даче был! И когда он вздумал примирить меня с его Авербахчишком, я вдрызг с ним разругался и рванул с его дачи. Пешком, в Москву!

— Так это же километров тридцать,— не поверил Андрей.

— А я и сто бы отмахал!

Он помолчал, гордясь собой, еще выше вознес свою красивую голову, снова лихо опрокинул рюмку, не дотронувшись до закусок.

— Великое счастье, что у нас есть Сталин,— искренне и даже прочувствованно произнес он.— Какое у нас сейчас замечательное правительство! Никогда в истории России не было такого замечательного правительства!

— Золотые слова! — восхищенно прокомментировал Андрей.— Предлагаю тост за нашего Иосифа Виссарионовича!

— Да, за великого Сталина! — они чокнулись, выпили, и Фадеев снова не стал закусывать.— Кем бы я был, если бы не Ленин, не Сталин? Отец — ссыльный, мать — акушерка. И сам я, братцы, родился в больнице, в Кимрах. А мать у меня, ребятушки, была всем матерям мать! — упиваясь воспоминаниями детства, воскликнул Фадеев, и Андрей заметил слезу на его щеке.— Сколько сотен километров проскакала она верхом на лошади по дальневосточной тайге! Ночь, пурга, у черта на куличках, в глухой деревне рожает баба — и матушка моя скачет! А характер! Никогда ни перед кем не склонялась!

— Ты в нее,— заметил Кольцов не без зависти.— И тоже ни перед кем не склоняешься.

— Неправда, врешь,— резко возразил Фадеев.— Склоняюсь. Но только перед одним человеком.

— Перед кем же? — нетерпеливо спросил Андрей.

— Перед Сталиным.

— Все понятно,— торопливо сказал Кольцов.— Ты где теперь живешь, Сашок?

— Весь мир знает, а ты не знаешь.— У Фадеева начал заплетаться язык.— Большой Комсомольский переулок знаешь? Дом НКВД знаешь?

— Ты пробрался в дом НКВД?

— Придержи свой длинный язык. Не пробрался! Фадеев никуда не пробирается! Мне квартиру Ягода дал!

— Выходит, он благоволит к тебе, дружок?

— Ягода — таракан! — едва не на весь ресторан прокричал Фадеев.— Ко мне Сталин благоволит. Сам Сталин, понял ты, недотепа?

Кольцов подмигнул Андрею, они приподняли со стула уже нетвердо стоявшего на ногах Фадеева и, взяв его под руки, повели к выходу, на остановку такси.

Было уже близко к полуночи, когда Мехлису позвонил Сталин. Тот вскочил с кресла и слушал его стоя, как во время исполнения государственного гимна.

— Товарищ Мехлис,— сказал Сталин спокойным, даже равнодушным тоном, сделав после этого обращения продолжительную паузу.

— Я вас внимательно слушаю, товарищ Сталин! — взволнованно воскликнул Мехлис, обозначая служебное рвение и пытаясь предугадать, что его ожидает — радостное или огорчительное, а может, и хорошая взбучка.— Добрый вечер, товарищ Сталин!

— Положим, уже не вечер, а ночь,— уточнил Сталин.— И я вот тут на досуге размышляю и неизбежно прихожу к мысли, что из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим являются люди, кадры. Вы разделяете это мнение?

— Безусловно, товарищ Сталин! — все еще не представляя, к чему клонит вождь, восторженно подхватил Мехлис.— Ценнейшая мысль!

— Хорошо, когда мнения совпадают,— резюмировал Сталин.— Надо наконец понять, что при наших нынешних условиях кадры решают все.

— Абсолютно все! — все в том же восторженном тоне подхватил Мехлис.

— Значит, вам это понравилось? А то многие наши товарищи, как это ни странно, против. Привыкли за триста лет, что их бьют, вот и говорят: «Зачем нам уважение? Это не для нас».

— К сожалению, таких немало, товарищ Сталин. Себя не умеют ценить и тем более своих подчиненных.

— Мы это поправим,— уверенно сказал Сталин.— Конечно, не без вашей поддержки.

Тут снова последовала такая большая пауза, что Мехлис даже подумал, что Сталин закончил разговор.