Евгений Богданов - Поморы

— Тьфу! — Дорофей вскочил, как ужаленный. — Ей говорят одно, а она другое. Никаких бутылок мне не нужно. Взяток не беру.

— Так это ж не взятка, а могарыч…

— Шут с тобой. И так сделаю, А материал есть?

— Материал Немко подвез, — обрадованно сказала Фекла.

— За бутылку?

— Был грех… Он хоть не пьет, да копит. У него скоро день ангела…

Дорофей уж совсем добродушно залился смехом:

— Хо-хо-хо! Нашла… нашла ангела! Ох-хо-хо…

— Ох-хо-хо да хо-хо-хо! — передразнила Фекла. — Чем не ангел? Безотказный человек! Умелец на все руки. Только кликни — все сделает. А тебя уговаривать приходится, словно ижемского купчину. Уж до чего доломался!.. Ну я пойду за нарядом. Спасибо тебе.

— На здоровье, — буркнул Дорофей.

У порога Фекла задержалась:

— Женка-то где? Здорова ли?

— А что, и ее захомутаешь на ферму? — насторожился Дорофей.

— Да нет… Старовата.

— И то верно — стара. Здоровье неважное. Ушла к Мальгиным в чулан помолиться… Свои-то иконы я еще в тридцатом году вынес из избы, а у них сохранились. Родион хотел было в расход пустить, да оставил как память о матери. Только запрятал в темный угол, чтобы не видели. Праздник нынче какой-то…

— Верно, Евдокия… А иконы нельзя в чулан прятать. Им свет нужен.

— Да ты что? Разве можно так говорить? — Дорофей изумленно уставился на Феклу. — Активистка, член правления, заведующая фермой — и веруешь?

— Я же тебе не сказала, что верую. Не наговаривай. Так не забудь про ремонт. Прощевай!

— Будь здорова!

Дорофей, вспомнив о возрасте жены и о ее болезнях, погрустнел: недоброе предчувствие легло на сердце…

Ефросинья пришла к дочери, когда та, подоткнув подол, мыла в чулане пол после побелки. Чулан служил Мальгиным продовольственной кладовкой, в нем хранили соленую рыбу в бочонках, ягоды — морошку и чернику и другие припасы. К весне они были почти съедены, чулан опустел, и Густя занялась им, благо у нее был выходной день.

Ефросинья, постояв у порога, приметила, что угол в чулане опустел, иконы исчезли.

— Куды иконы-то дели? — спросила она у дочери.

— Вынесли на поветь, там положили, — ответила Августа. — Только чулан загромождают. Да и довольно их тут хранить. Увидит кто — неприятностей не оберешься. Скажут — муж предсельсовета, жена завклубом, а доски хранят. Уж не молятся ли втихую?..

Ефросинья недовольно поджала губы и укоризненно посмотрела на дочь, которая старательно выжимала над ведром тряпку.

— Сегодня Евдокия. Грех полы-то мыть… Большой грех!

— Полноте, мама. Спутники запускаем, космонавты летают, а вы все еще в бога верите. Пора бы от старинки-то и отрешиться.

Ефросинья насупилась и хотела было уйти, но спросила:

— Где они лежат-то? Я хоть одну возьму. А то еще пожгете, хватит у вас ума…

— А на повети. Берите, пожалуйста, хоть все, пока не пришло лето и не хлынули сюда бородатые москвичи. Те приедут — все подберут. Охочи до предметов старого быта.

— Бородатые-то москвичи иконы собирают из корысти. Я слыхала, что продают их там за большие деньги. За границу утекают наши иконки к католикам разным. Вот ты, культурный работник, позаботилась бы, чтобы иконы взяли в музей в Архангельск. Там бы они сохранились. Все лучше, чем барышникам отдавать…

— Ладно, может, из музея кто приедет, так отдадим. А вы себе возьмите какую надо…

Ефросинья подумала, пожевала запавшими старческими губами.

— Дак отец-от опять выкинет. Он еще в тридцатом, в коллективизацию, все иконы на растопку пустил, безбожник окаянный. И твои пустит… Я одну только возьму, чтобы он не видел.

— Как хочешь, мама.

Ефросинья пошла на поветь, долго искала там иконы и нашла их в самом дальнем углу, за ворохом сена, сложенными в стопку и накрытыми мешковиной. Она выбрала для себя изображение богоматери с младенцем, подошла к оконцу, пригляделась к иконе на свету и аккуратно смахнула с нее пыль. Икона была старинного строгановского письма.

В конце шестнадцатого века купцы Строгановы завели у себя иконную горницу, где работали лучшие мастера-иконописцы в манере северного письма. Оттуда, из Сольвычегодска, и попала Богоматерь на Поморье. Этого Ефросинья не знала, но ценила образ не только из религиозных побуждений, а и потому, что икона была старинная и Богоматерь с младенцем выглядели на ней как живые. Она завернула икону в старый платок и понесла домой.

Дорофей встретил ее с этой ношей не очень приветливо.

— Ты не гляди так косо, Дорофеюшко, — сказала жена, положив икону на лавку. — Куды человеку деться со своей верой? Не осуждай. Ну-ка, выкинули Богоматерь на поветь. Разве так можно?