Евгений Акуленко - Ротмистр

С беглым фельдшером Ревин пожелал беседовать лично. Когда тюремный надзиратель, позвенев ключами, натужно отворил скрипучую дверь, в зарешеченное камерное оконце аккурат пробивался рассвет. Фельдшер Васильев вскочил с постели, грешным делом решив, что его пришли вешать. Всклокоченный, с горящими безумием глазами, он стоял босыми ногами на цементном полу, сжимая в ладонях ладанку, и выл какую-то молитву.

— Успокойтесь, Васильев! Сядьте! — велел Ревин.

Йохан, походя, осматривал фельдшера. Пощупал жар, пульс, велел высунуть язык. Проговорил негромко:

— Ручаться не могу, но симптомов нет.

— Христом-Богом! — Васильев упал на колени и зарыдал. — Не губите! Прикажите в Сибирь, на каторгу!.. По гроб молиться стану!..

— Эк, куда хватил! В Сибирь!.. Почему оставили свой пост, фельдшер? — нахмурился Ревин. — Почему бежали?

Васильев перестал рыдать, возвел глаза на господ, зашептал:

— Страшно… Моченьки нету каждый день проклятую ждать… Целыми семьями отходят, и стар, и млад… Хоронить некому… От родственников люди отказываются, бросают на произвол, хаты снаружи заколачивают… Не выдержал я… Страшно…

Ревин пораздумал недолго и приговорил:

— Возвращайтесь в Ветлянку. Коли станете исполнять свои обязанности со всем усердием, я закрою глаза на этот инцидент, будто бы его никогда не было. Но если побежите снова, подведу под трибунал лично. Одевайтесь! Вы свободны!..

Несмотря на ранний час, Енотаевск напоминал растревоженный муравейник. Сломя голову носились посыльные, скрипели полозьями подводы, бряцая оружием, строились казаки. По настоянию Йохана в очаг чумы везли изрядно марли, карболки и спирта. А также известь, для того чтобы засыпать могилы умерших, всю, которую смогли найти. По калмыцким кочевьям отправились гонцы со строгим приказом ни под каким предлогом не приближаться к поволжским станицам. Ветлянка встретила чрезвычайных господ из Петербурга заколоченными ставнями и зловещей тишиной. Лишь на звоннице, не смолкая, гудел колокол, требуя милости от Всевышнего. Унылый звон стелился над округой, уносился ветром в степь. Большая, более трехсот дворов станица, словно вымерла. Впрочем, вольное сравнение не слишком грешило от правды. Эпидемическое кладбище чернело сотнями свежих могил. Атаман вышел встречать процессию самолично. Выглядел он усталым, осунувшимся, но радости не скрывал. Видать, надеялся, если не скинуть с плеч тяжкий груз ответственности, то хотя бы разделить ношу с важными, судя по всему, господами. В накинутом на плечи полушубке, простоволосый, остановившись от кортежа на значительном удалении, отрекомендовался:

— Полковник Плеханов, наказной атаман.

Ревин приблизился вплотную, протянул руку для приветствия. И этим простым жестом сразу завоевал себе расположение. Немногие отважились бы на рукопожатие в очаге легочной чумы.

— Полковник Ревин. Чиновник особых поручений при министерстве внутренних дел.

От Плеханова сильно пахло водкой и карболовой кислотой.

— Господин, э-э… Йохансон, — Ревин представил Йохана. — Доктор из Петербурга.

— Очень рад. Я уж думал забыли про нас… Скинули, так сказать, со счетов… Прошу, господа, в дом…

Атаман наскоро смахнул со стола, бросил на плиту чайник.

— Ну, что же, рассказывайте, — велел Ревин. — Все как есть, без бравады.

Плеханов только вздохнул и махнул рукой.

— Какое там… Дела наши обстоят – хуже некуда. Эпидемия прогрессирует день ото дня. Люди мрут, как мухи. Целыми дворами, целыми кварталами. За вчерашний день, извольте, — атаман подхватил длинный список, — тридцать пять душ. А самого начала – более двухсот… Черт знает что… Верите? Стоит мне появиться на улице – все прячутся по углам. Стучишь – пререкаются, приказы не исполняют… А чем принудишь? Каторгой? Смертью? Вон она повсюду… Трупы валяются, хоронить некому. Вот ходишь по домам да упрашиваешь, водку сулишь. Коли напьются до бесчувствия, стащат тела вместе, да присыпят кое-как… Бросил бы все, да должность…

Атаман разлил кипяток. Пододвинул сахар и закаменелые пряники.

— Много ли народу разбежалось? — спросил Ревин.

— Здесь все переписаны… Кого-то поймали, вернули. Кого-то нет. По первице, как смекнули, что болезнь присталая, многие пробовали. Еще до того, как оцепление выставили. Да в округе быстро прознали про чуму. Стоят по окрестным хуторам караулы с дубинами, пришлых не подпускают. Кто подойдет – забьют… Эх… На войне страшно было… Да только здесь еще страшнее…