Евгений Акуленко - Ротмистр

— Гм, — покашлял Птах, прервав перепалку. — Будет вам… — развел руками и виновато пояснил Ливневу, ставшему невольным свидетелем сцены: – Люди…

Ревин с Евдокией поворотились спиной, разошлись по своим делам, впредь стараясь не касаться друг друга взглядами. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что эти двое друг друга недолюбливали, а проще сказать: терпели.

"Эх-ма, грибники", — Савка хмыкнул про себя, узрев собравшуюся в лес компанию. Вот, одно слово: господа. Что с них взять? Даже корзинок не прихватили. Ну, ничего, уж он-то постарается. Деду на ползимы хватит. И посолить, и посушить…

— Я вообще не понимаю, что за прихоть тащиться черт знает куда в такую рань? — Вортош выглядел разбитым и энтузиазма не излучал совершенно. — На кой сдалась эта прогулка?..

— Э-э, мил человек, погоди ворчать, — подмигнул Птах. — Ты таких грибов в жизни не видывал, уж поверь деду. Локти кусать станешь, коли не пойдешь… Грибников процессия и впрямь напоминала мало. Шли гуськом за Птахом, ведущим через лесную чащу по каким-то одному ему известным ориентирам. По сторонам не отвлекались, только и отмахивали комарье, да глядели под ноги, пробираясь сквозь бурелом и кочкарник.

— Что за кошка меж ними пробежала? — с Птахом поравнялся Ливнев, стараясь, насколько позволял рельеф, идти рядом. — Я-то думал, вам надлежит быть неразлей вода, дышать в одну сторону… Птах пожал плечами.

— Вовсе необязательно. Порой, на пользу сыграть и застарелые обидки могут, и соперничество, и эти… амуры, туда их растуда… Там, — Птах потыкал пальцем в небо, — неглупые люди сидят, уж будь, Матвей Нилыч, покоен. Про нас знают такое, что мы сами про себя не знаем. И ежели собрали нас воедино, значит так оно правильно. Значит, мы друг дружку дополняем наиболее полно. Ага… У Шеата там, — Птах вздохнул, — друг остался. Даже нет, не друг… У вас нет такого слова… Больше, чем друг. Очень близкий человек… Вместе они с рождения, вместе росли, учились, готовились… И друг тот встретил девушку, которую полюбил так, как единожды в жизни любят, до беспамятства, до гробовой доски. Ну, и девушка его, стало быть, тоже… Иилис… Все думали, что их втроем отправят. Не отправили. Иначе, вот, рассудили… Парень этот, Савка, уж больно он на того, их общего знакомца смахивает. И если бы только лицом. А так и статью, и голосом, всем!.. Я думал такого не бывает… А ишь ты как… Шеат простить не может подмены. А Иилис, видать, лучше хоть эдак. Она жить торопится. Семью хочет, детей… Это мы без племени, без роду. Привыкли уж… Время есть, пущай…

— А получится… когда? — прищурился Ливнев.

— Э-эх, — Птах махнул рукой, — не скоро… Лет через сто… Может, позже… Как пойдет… Врата из досок и гвоздей не построишь. Оне-то молодые, дотянут. Ну, а я уж… Вона, Федюнька за меня постарается, если что… Да, не гляди ты на меня, как будто я из ума выжил! Все, что положено знать, знает малец. Вот здесь у него все, — Птах постучал пальцем по виску. — А там уж… Когда срок приспеет, внуки его или правнуки дотумкают. Разберут дедову схему…

— Ишь как!.. А если нет?

— Ну так, ты пособишь, мил человек, — Птах подмигнул.

— А вам самому-то сколько будет?

Птах усмехнулся.

— А сколько дашь, Матвей Нилыч?

— Выглядите бодрячком, но, побьюсь об заклад, восьмой десяток разменяли. Нет?..

— В корень зришь! Разменял!.. Лет уж девяносто тому назад… Мне по-вашему, — Птах прищурился, что-то прикидывая в уме, — сто шестьдесят четыре годка выходит…

— Ох, ты! — Ливнев покачал головой.

— Да!.. Давно в небо дышу…

— Значит, вас трое всего? Ну, здесь…

— Трое, — кивнул Птах. — Поодиночке-то нас забрасывают редко. Все чаще вдвоем.

Или уж как придется… И чтобы обязательно женщина была и мужчина, пара, значит. Если мир окажется безлюдным, им надлежит род начать, стать первыми прародителями… Это еще обстоятельство на руку сыграло. Наши-то Адам с Евой себе такого даже помыслить не могут… Все равно, как кошка с собакой… Ага…

Под ногами зачавкало. Разлапистые великаны-ели сменились чахлой порослью болота. Ливнев тревожно поглядывал на проводника, но тот излучал собой полнейшую невозмутимость, уверенно вел куда-то. Остановился Птах у лесного озерца, затянутого тиной. Подождал, покуда соберутся приотставшие попутчики. Такой, на самом деле, водился в единичном числе. Савка натужно волок доверху заполненный короб, парил, словно взопревший конь. Скинув ношу, облегченно перевел дух. Посетовал:

— Эх-ма! Все грибные места-то и прошагали…