Евгений Акуленко - Ротмистр

— …Ату его, ребята!.. Ату его!..

Толпа подступала сплошной стеной. Многосотенная орда фанатиков, подогреваемая призывами старца. Как просто, оказывается, превратить людей в стадо. Вортош не стрелял. Боялся, что резкий отзвук подхлестнет безумцев, разрушит шаткое равновесие. Стоял, уперевшись лопатками в двери, грозно поводил стволом, слыша, как с другой стороны приникли к щелям ребятишки, боясь дышать. В Вортоша летели камни, палки, конские каштаны. Еще чуть-чуть и волна сметет его без следа, оставив лишь красное пятно в земле. Да и то вскоре испарится от пожара…

По площади разнесся трубный рев. От ворот, врезаясь в живое море клином, двигались полтора десятка всадников. Низкий резонирующий звук стелился по земле, заставлял зудеть колени и ступни. Раздались резкие хлопки – то в толпу швыряли бумажные пакеты, начиненные порохом с едкой примесью, площадь заволокло дымом. Пронзительно заверещал Мытарий, затряс над головой посохом. Чья-то пуля метко угадала в смутьяна, старец крутнулся на месте волчком и рухнул наземь.

— А ну, разойдись! — верховые обступили церковь полукружьем, теснили лошадьми собравшихся. — Не то перестреляем всех к такой матери!..

Народ шарахнулся было в стороны, но вскоре вновь подался вперед.

— Бей их! Чего встали?.. У нас сила! А у них что? Бей!..

С лошади спрыгнул Ревин, встал спиной к заколоченным дверям.

— Да неужто? Собственной персоной!.. — тоном Вортош говорил язвительным, но было заметно, что он чертовски рад визиту коллег, шумному, а главное, своевременному. — Вы отчего же без мундира?

— Не уступите мне свое место?

— Да пожалуйте!.. Ваш выход… Мне показалось бы разумнее привлечь войска, конечно, но если желаете, так сказать, лично… Матвей Нилыч, я смотрю, тоже решил пойти в рукопашную… Не смею препятствовать…

Ревин улыбнулся.

— Кавалерийский полк прибудет с минуты на минуту. Ценю вашу иронию, но нам показалось, что вы рисковали не дождаться этого знаменательного события… Осторожно!..

Толпа всколыхнулась и одномоментно ринулась к церкви, достигнув своей точки кипения. Ревин выпростал в стороны шашки, словно крылья, склонил голову и… шагнул навстречу.

Произошло невероятное. Передние ряды замерли, будто натолкнувшись на невидимую преграду, и повалились лицом в землю, уступая натиску наседавших сзади. Образовалась свалка. Ревин сделал еще шаг. Будто обливной валун на реке, огибала упавших людская масса. Кто-то хрипел задавленный, тщетно стараясь выбраться из-под груды тел, кто-то отползал в сторону, подволакивая ногу, кто-то в страхе поворотил вспять. Вокруг загрохали выстрелы, заблестела в свете факелов сталь, сдерживая сжимающееся кольцо. Звериные оскалы ярости сменяли гримасы боли. Ревин старался не убивать. Наносил глубокие порезы, бил лезвиями плашмя, отнимал руки и пальцы. Не маскируя больше стиль боя, рубился в полную силу неуловимо точным, скупым стилем, отводя от себя теплые кровавые фонтаны. Казалось, дай он себе волю, и вся многосотенная толпа поляжет под его шашками, как колосья под косой. Впрочем, как знать, может, так оно и было.

Наконец, наседавшие с дальних сторон узрели, что их ожидает впереди, и замерли в нерешительности. А после, оскальзываясь на обильно орошенной красным мостовой, кинулись врассыпную, спотыкаясь об убитых и калечных, и уж более не останавливались, дав волю ногам. Кровавую жажду, гложившую нутро, разом отшиб жестокий отпор. Клин выбивают клином…

— Вот это попали мы в переделку… — Ливнев с расцарапанной в лоскутья щекой, в порванной одежде вытер пот со лба, покачал в удивлении головой: – Ревин, черт вас побери! Как вам удаются подобные трюки?

Евгений лишь неопределенно пожал плечами, школа, мол, за спиной. Следил вполглаза за расползающимися горожанами, как бы те не выкинули чего худого. Двое сопряженных лошадей дернули заколоченные двери, легко поволокли за собой, выдрав с петлями. Из церкви, испуганно озираясь по сторонам, выступила ватага ребятишек, тотчас сыпанула в разные стороны. Младших уводили за руку старшенькие, спешили поскорее покинуть злосчастное место.

— Вот он, гусь! Глядите! — под микитки привели Мытария, бросили под стеной на охапку соломы. Старец держался за простреленное плечо и плел себе под нос проклятия.

— Что же ты натворил, поганец? — посетовал Ливнев. — Сколько народа загубил, детишек… Зачем?

— Вам все одно не понять, — ощерился Мытарий, — дьявольское племя… А только рано радуетесь! Придут за мной! От любой напасти охранят, из любых застенков вызволят!..