Евгений Акуленко - Ротмистр

— Ага… Тогда тебе до Николы Высокой. Токмо я раньше сверну-то…

Возница балабонил без умолку – Шеат и не рассчитывал на такой подарок, запоминая все новые слова, удивительным образом отгадывая их смысл. Абсолютный слух, абсолютная память, голосовые связки, способные к воспроизведению широчайшего спектра звуков – генетически развитые у всех скаутов качества, позволяли усваивать чужую речь с ходу. К тому же, программа подготовки включала около сотни основных человеческих языков, известных в галактике. И некоторых нечеловеческих. Вскоре возница стал заплетаться, осоловел взглядом и задремал, уронив подбородок на грудь. Лошадку это обстоятельство нимало не смутило, она продолжала преспокойно перебирать копытами сама по себе и, некоторое время спустя, свернула к придорожному трактиру, куда хаживала, видать, частенько. Пяток ее собратьев у привязных столбов поворотили головы и вновь принялись кто перебирать травинки из охапки, кто выедать торбу с овсом. Это уж как кому соблаговолил хозяин. Возница всхрапнул и открыл глаза.

— Эка ты, Манька, шельма! — пожурил он кобылку, ожидавшую клок сена и роздыху.

— Да и то ладно. Зайдем, пожалуй, поснедать чего ни стало!..

Шеат ощущал за бревенчатыми стенами человек около десяти в состоянии от сильного возбуждения до полуспящих, опасными они не казались. Возница с собой не звал, но и не гнал прочь – Шеат подумал и тоже решил "поснедать".

Дух внутри стоял тяжелый. Испарения кухни смешивались с запахом давно не мытых тел, войлока, лошадей и дымом махорки. За общим столом на лавках сидели бородатые, как один, мужики; черпали что-то из глиняных плошек, переругивались, размахивая ложками, тянули заунывную песню, облокотившись друг на друга, или, уронив лицо на локти, спали. Сквозь крохотное оконце, забранное мутным стеклом, сочился жидкий осенний лучик, служивший слабым подспорьем толстым сальным огаркам свечей, прилепленным повсюду без всякой схемы, и открытому очагу, чадившему сырыми дровами. На вошедших никто не обернулся, только угрюмый коренастый трактирщик недобро зыркнул глазом, оценив низкую платежеспособность новых посетителей. Возница стащил шапку, перекрестился на образа в углу и, смахнув остатки чьей-то трапезы, присел на край скамьи. Шеат в точности скопировал непонятные ему жесты и примостился рядом, между возницей и неохотно подвинувшимся мужичком, из себя лицом рябым, а волосами всклокоченным.

— Эй, любезный! Мне чарочку и покушать чего!

— Чего покушать? — отозвался трактирщик, — Есть каша, есть щи.

— Каши давай! — возница звонко впечатал монету в давно нескобленую столешницу, заляпанную настолько густо, но при желании из нее можно было сварить суп.

— Слышь-ка! — трактирщик сгреб медяк. — А приятель твой часом не тифозный?

— А я почем знаю? — возница скосился на обритую налысо голову своего попутчика с едва пробившимся колючим жнивьем волос. — Калека он… Немой… Да и не приятель он мне… Эй, дядя! Ты и впрямь, не тифозный часом?

Шеат машинально потрогал затылок и изобразил энергичное отрицание. Тут уж ничего не попишешь, перед переброской скаута начисто избавляли от волосяного покрова, включая брови и волосы в носу. Шеат не думал, что это обстоятельство вызовет такую обеспокоенность, ведь среди местных жителей встречались и лысоватые и полностью с гладким теменем. Вероятно, окружающих насторожил именно "ежик".

— А ну, побожись! — велел возница.

Шеат чувствовал повелительную интонацию, от него требовали сделать что-то простое, обыденное, какой-то жест – от немого не могли ожидать слов.

— Побожись!

Напряжение возрастало. Происходящим заинтересовались ближайшие соседи по столу, трактирщик угрожающе подался вперед, поджал губы. Время для Шеата уплотнилось. Он слышал, как стекала из опрокинутого кувшина вода, как скреблась в стекло полудохлая осенняя муха, как на печке, пригревшись, урчал кот. Шеат мог ретироваться, скрыться из виду прежде, чем окружающие поймут в чем дело. Мог умертвить всех невольных свидетелей, включая стряпуху на кухне и того, кто сейчас расхаживал по поверху, скрипя половицами… Чего от него ждут, чего?..

Возница сурово выпятил подбородок, мазнул взглядом куда-то в угол, будто ткнул в лицо: "Делай! Вот это!" Там в углу на полочке чьи-то изображения, местного святого или бога, огарки тонких свечей, пучки трав, расшитый рушник. Шеат не обернулся, помнил так. Пальцы сами собрались в щепоть. Медленно коснулись лба, потом солнечного сплетения и поочередно плеч, справа налево. Возница облегченно выдохнул, кивнул, удовлетворясь, трактирщик, потеряли интерес к обритому калеке соседи по столу. Могли ли они представить, что секунду назад этот калека всерьез подумывал отправить их всех к праотцам. "Вот ведь парадокс, – поймал себя на мысли Шеат, – Как бы эти дремучие люди ко мне ни относились, их помыслы гораздо чище помыслов моих, человека куда более развитого и сильного". Рассудок не замедлил отозваться на попытку самокопания отрезвляющей оплеухой, развеяв вредную мысль. Скаут должен действовать хладнокровно и быстро, моральные колебания ему не позволительны. Сейчас не было причин ликвидировать свидетелей: в случае обострения ситуации Шеат предпочел бы унести ноги, но случись такая причина, дилеммы бы не возникло. У скаута есть цель. Это его предначертание, мораль и смысл жизни.