Н. Северин - Перед разгромом

Явилась на этот концерт и княгиня Изабелла, но без красавицы, возбудившей такое любопытство на последнем празднике в Лазенках. На вопросы о ней она отвечала, что к ее приятельнице приехал муж и что она собирается уехать с ним в Петербург.

— Она здесь проездом, и ей нет цели знакомиться с здешним обществом. Если она приняла приглашение короля, то лишь для того чтобы иметь понятие о том, как мы веселимся у его величества, — прибавила она с иронической усмешкой, всегда появляющейся на ее губах, когда она говорила про своего экс-любовника.

Впрочем, расспросами о таинственной незнакомке ей много не докучали — в последние дни о ней успели забыть. Всеобщее внимание было теперь обращено на князя Карла Радзивилла, у которого начинали собираться те самые недовольные настоящим положением страны, что еще так недавно собирались у краковского кастеляна. Предвиделись новые смуты и раздоры, на этот раз с поддержкой

Пруссии и Австрии, обещавших будто бы свое содействие восстанию против России.

Занимала также общественное мнение ссора короля с княжной Сапегой и возврат нежности к княгине Любомирский, а также вызывающий тон, проявляемый Изабеллой Чарторыской, каждый раз, когда ей и королю случалось встречаться в публике. Она так подчеркивала свое презрение и ненависть к нему, что во избежание скандала король принимал всеьозможные меры, чтобы избегать этих встреч.

С концерта Ржевусской пани Анна вернулась домой в наилучшем настроении, и вдруг, не успела она переступить порог своей уборной, как ей сообщили, что пани Розальской во дворце уже нет.

Юльяния воспользовалась отсутствием ясновельможной, чтобы бежать, и бегство это было задумано так искусно, что сомневаться в том, что оно было подготовлено заранее, было невозможно. До глубокой ночи никто во дворце ничего не подозревал. Огонь горел в ее комнатах часов до одиннадцати, и все оставались бы до утра в убеждении, что Розаль-ская почивает в своей спальне, если бы один из сторожей, делая обход по дворам, не заметил, что калитка в переулок отперта и что ключ от нее, вместо того чтобы висеть с прочими ключами у изголовья старшего жондцы [17] Жондца — управляющий. , торчит в замке. В испуге он перебудил всех, начиная с дворцового маршала, и тот немедленно обошел помещения обитателей дворца, чтобы убедиться, кому понадобилось выйти в такую позднюю пору из калитки. Вряд ли при этом обыске решились бы беспокоить пани Розальскую, если бы не увидали дверь в ее апартамент полуоткрытой. Когда проникли в ее комнаты, то никого в них не нашли, и на каждом шагу попадались следы бегства как госпожи, так и служанки: ларцы и ящики были опорожнены, на полу валялись обрывки бумаги, бечевок, ни драгоценностей, ни денег нигде не оказалось. Наконец на столе нашли письмо в запечатанном конверте, с надписью на имя пани Анны. В нем Юльяния умоляла свою благодетельницу простить огорчение, которое она причиняет ей, и забыть про нее. Не в силах она жить без любимого человека и решила следовать за ним всюду.

В селе Воробьевке шла уборка хлеба, и в такую-то горячую пору Андрею понадобилось ехать в город.

На обратном пути он не вытерпел, чтобы не свернуть в поле, где жали пшеницу, и, увидав, что дело не идет так споро, как бы ему хотелось, отослал тележку с лошадью домой, а сам принялся подгонять народ, чтобы до ночи ни одного не сжатого колоса не оставалось. Вернулся он домой так притомившись, что насилу-насилу уговорила его жена поесть хоть горячих щей перед сном. Ему было не до еды, и, просидев за столом минут пять, он поднялся с места, чтобы скорее раздеться и завалиться спать.

Поспешно легла и Маланья, прекратив расспросы, на которые он отвечал неохотно, — так клонило его ко сну. А между тем он не засыпал и, проворочавшись с боку на бок с час в темноте, сам сердито возобновил прерванный разговор о слухах, распускаемых лихими людьми, чтобы мутить народ.

Вести из Варшавы доходили сюда поздно, случайно и всегда в извращенном виде. Но Андрей недаром здесь вырос; он знал, что самые нелепые слухи никогда даром не появляются и всегда предшествуют каким-нибудь смутам. Чуяло его сердце беду, но не знал он, откуда ее ждать, и это раздражало его. Присмирели в ожидании и хохлы, и казаки, притаились евреи, молчали и русские, ничем особенным, кроме обычной заносчивости, не проявляли себя и поляки, но это было только затишье перед бурей. Вслед за глухими слухами начали уже проявляться признаки зловещего свойства: по дорогам все чаще попадались личности из того неблагонадежного элемента, что всегда всплывает на поверхность взбаламученного житейского моря. Где скрывались до сих пор эти люди и для чего являлись, — не стоило и спрашивать, никто этого не знал.