Клара Фехер - Море

И он почти бегом опять подался к площади Эшкю, как будто все зависело от того, за сколько минут он дойдет до улицы Изабеллы.

Когда Кет позвонил Татару, тот еще спал. Дверь открыла старуха, восьмидесятилетняя мать Татара, которая из вечного страха перед сыном постоянно пряталась в кладовую, когда он приходил домой.

— Не надо будить, я подожду, — сказал Кет и вошел в столовую. Он уже давно не навещал Татаров и был просто поражен, когда и в этот раз почувствовал тот же неприятный запах, что и полтора или два года назад. Может, это стены так дурно пахнут — чем-то вроде смеси старого жира, горящей резины, пыли и плесени. В комнате царил полумрак, одна из штор была приспущена. Сквозь другое окно на противоположной стороне улицы виднелись магазины с закрытыми витринами. Глаза Кета мало-помалу привыкли к темноте, он с неприязнью принялся рассматривать комнату. «Мебель, разумеется, тоже новая. А сколько ковров! И все это на семьсот пенге в месяц?!»

— Привет, Миклош!

Из соседней комнаты в ночных туфлях, ночной рубашке вышел небритый Татар с запавшими щеками. Он протянул гостю обе руки, но в голосе его было мало радости и приветствие прозвучало как-то странно: «П’ивет!» Понятно, не успел вставить искусственные зубы! Поступив два года назад на Завод сельскохозяйственных машин, Татар вытащил себе все зубы. Тогда он ходил с такими же запавшими щеками и стиснутыми губами и точно так же шепелявил.

Этот его облик вдруг смутил Кета. Сейчас Дердь Татар был похож на того Татара, который однажды вечером явился к нему с просьбой. Тот раз он просил не денег, как обычно, не старые брюки, а работу. «Ты управляющий фирмой или бог знает, кто еще, и, стоит тебе только захотеть, ты сможешь составить мне протекцию. Но если откажешь…»

— Прости — минуточку, я все же оденусь…

— Ради бога, конечно, изволь… Я ворвался к тебе ни свет ни заря…

Татар ушел в ванную комнату.

С этим не поладишь за две тысячи пенге. Ему и четырех мало. Он горазд урвать столько, сколько другому и не приснится. Говорил же он, Миклош Кет, доктору Ремеру, чтобы тот не доверял Татару материальное обеспечение — и без него бы справились. Такой гангстер и десять тысяч не постесняется взять. В ответ на это предостережение доктор лишь посмотрел на него поверх очков и скривил рот: «Думаешь, только нашей семейке дозволено воровать». Вспомнишь эти слова — кровь закипает в жилах. К счастью, ему самому удалось тогда реализовать часть заготовок. От них-то и осталось на книжечке две тысячи пенге.

Минут через пятнадцать Татар вернулся. Его нельзя было узнать. Чисто выбритый, причесанный, надушенный, с белыми, как снег, зубами, в коричневом костюме, кремовой шелковой рубашке с темно-зеленым шелковым галстуком.

— Ты уже завтракал, Миклошка?

Кет только рукой махнул: дескать, ему сейчас не до еды.

Татар позвонил, и старушка внесла голубую камчатую скатерть.

— Один завтрак, мама, да поскорее.

Кет обалдел: ну и ну, звонить в двухкомнатной квартире!

Подойдя к серванту, Татар достал палинку и соленое печенье. Потом поставил возле бутылки две рюмки и, наливая, спросил:

— Мобилизовали?

— Да.

— Когда явиться?

— Завтра.

— Ну, выпьем. За твое здоровье.

— Дюри… что мне делать?

— Что делать? — с недоумением переспросил Татар и опорожнил рюмку. — Пойдешь в армию и будешь делать то, что делают другие.

— У меня ребенок.

— А я чем могу помочь?

— Чем угодно… ты в хороших отношениях с военным комендантом.

— Брось эти глупости.

— Тебя ведь не взяли.

Татар пожал плечами.

— C’est la guerre [10] Война (франц.). . Одного берут, другого нет. Кому как повезет.

Кет чувствовал, что лицо его покрывается потом.

— Пойми, Дюри, я готов на любую жертву. Скажи, сколько тебе надо. Я не хочу идти на фронт. Не хочу подыхать, да еще сейчас, когда все равно конец… Русские уже у Карпат. Может быть, еще месяц… Я не дурак продавать свою шкуру… Помоги мне, старина. Пообещай коменданту денег.

Татар ручкой ножа стучал по яйцу. Он даже не взглянул на Кета.

— Выпейте стакан воды, коллега, и придите в себя. На сей раз будем считать, что я не слышал ваших предательских заявлений.

Кет побелел, как стена. Он вскочил и замахал кулаками.

— Ты подлец! Ты мошенник! Как ты смеешь со мной так разговаривать? Думаешь, что все забыто? Командовать мной собираешься, жалкая тварь? Ведь это же я вывел тебя в люди!

Татар не ответил. Он неторопливо тщательно выскребал из яйца ложечкой желток. Всякий раз, проглотив, он облизывал ложечку и откусывал булку с маслом, делая вид, будто не замечает Кета.