Клара Фехер - Море

— Будь у меня так же мало совести, как грязи под этим вот ногтем… то разговор бы шел иначе… Вот, значит, как они пенят мои заслуги! Меня, человека, который вдохновлял тысячи и тысячи бойскаутов, какой-то проходимец Кульпински гонит на фронт только потому, что зарится на мою виллу, на Лици… Он. разумеется, будет отсиживаться дома. А мне — награда…

— Ну, а скажи, сынок, может ли быть больше награда и слава, чем право проливать кровь за родную землю, за тихие реки и богатые равнины?..

— Что с тобой, папа? Ты с ума сошел?

— Цитирую из твоего собственного произведения, сынок. Такова жизнь. Одно дело посылать других людей подыхать, и совсем иное, когда посылают тебя самого. Но оставим праздные рассуждения. Через десять минут ты должен исчезнуть. Разумнее всего тебе устроиться на ночь у какого-нибудь приятеля.

— Спокойной ночи, папа. Я бы предпочел прогуливаться в эту пору на берегу озера Верт. Если Лини вернется…

— Я ей скажу, что ты уехал на пару дней по служебным делам.

— Ни в коем случае. Скажи, что я добровольно еду на фронт или уже уехал и сегодня в пять часов вечера погиб смертью героя. А она пусть укладывает свои вещи и возвращается к своей матушке.

— Как прикажешь, сынок, — пожал плечами старый Паланкаи. — Я пробуду здесь только до завтрашнего дня. Кому сдать ключи?

— Пошли их доктору Жилле в больницу Святой Каталины.

— До свидания в Клагенфурте.

— До свидания, папа. Ром стоит в буфете, деньги в ящике письменного стола. Других ценностей здесь нет, шкафы взламывать не стоит.

Стояла холодная, сырая и неприветливая ноябрьская ночь. Паланкаи бегом спускался по склону горы. Над его головой шныряли полосы света и где-то далеко, за Чепелем, вспыхивали молнии. Артиллерийские выстрелы.

— Нет, я не хочу идти на фронт, — бормотал про себя Паланкаи, чувствуя, как им все больше и больше овладевает ужас.

Терапевтическое отделение располагалось на втором этаже, кабинет главного врача — в самом конце коридора. Миловидная девушка с каштановыми волосами быстро шла по неприветливому узкому коридору, выкрашенному масляной краской в серый цвет, и то и дело заглядывала в открытые двери палат. Белые железные койки стояли впритык одна к другой; во всем помещении распространялся запах эфира, йода и недавно закончившегося обеда. Две сестры, скрестив руки и постоянно кивая головами, стояли возле окна и оживленно разговаривали. Иногда их внимание привлекали непрерывные звонки из палат, но тем не менее они не отзывались. Казалось, будто сестры окончательно примирились с мыслью, что все их старания напрасны, им все равно не под силу обслужить такую массу больных.

Молодая девушка остановилась перед дверью с поблекшей от времени табличкой «Главврач» и постучала.

— Войдите.

В комнате возле умывальника стоял мужчина лет сорока — сорока пяти и намыливал руки. Он повернул голову. Лицо его озарилось радостным удивлением. Он торопливо вытер платком мокрые руки и, раскрыв объятия, пошел навстречу девушке.

— Посмотрите! Да ведь это маленькая Орлаи!

— Господин профессор! Господин профессор Баттоня! Как я счастлива!

— Да садитесь, садитесь.

— Я вам не мешаю, господин профессор?

Янош Баттоня улыбнулся и провел рукой по заросшей щеке.

— Вы никогда мне не мешаете, дорогая Мария, я собирался пойти домой, после того как не спал и не брился вот уже девяносто шесть часов.

— Ну, тогда…

— Останьтесь, дорогая. И выкладывайте, зачем пожаловали.

— Я хотела бы работать.

— Ну?

— Аттестат я уже получила. Осталось сдать только экзамен по детским болезням. Сейчас мне хотелось бы пройти практику по терапии.

— Успеете сделать это весной.

— Не хочется зря время терять.

— А не лучше ли вам поехать в какой-нибудь провинциальный госпиталь? Зачем вам оставаться в Пеште, коллега? Здесь круглые сутки бомбят. Не сегодня-завтра вся наша больница перебазируется в подвал. Нет ли у вас где-нибудь на периферии родственников?

— Есть. В Кесеге. Но дело в том, что я хочу остаться здесь. Я вовсе не собираюсь ехать на запад.

Ну что ж, вот она и открыла перед ним душу. Будь на месте Яноша Баттоня другой человек, она вела бы себя более осторожно, но господин профессор — особая статья. Неужто Баттоня мог стать фашистом?

Нет, он всегда отличался порядочностью и человеколюбием. Когда Баттоня читал им лекции по диагностике внутренних болезней, все были в него влюблены, даже мальчики.