Генри Хаггард - Элисса

— Нет, — ответил Азиэль, — это был неудачный выстрел, ибо у меня очень устала рука. Когда в следующий раз я натяну тетиву, царь Итобал, клянусь, выстрел будет более удачным.

— Хорошо сказано, — рассмеялся царь. — Но знай, пес, что теперь моя очередь стрелять. Как я с тобой поступлю, ты узнаешь позже. Знаешь ли ты, что город уже захвачен, мои воины охраняют ворота, а эти трусы, горожане Зимбое, толпятся, точно овцы, во дворе храма и на склонах утеса? Они воображают, будто находятся там в безопасности, но я говорю тебе, что они были бы в большей безопасности на равнине, ибо у меня в руках ключ от их крепости — тайный ход, ведущий от дворца Баалтис к храму; ты, кажется, его знаешь? А если бы даже у меня и не было этого ключа, голод и жажда скоро сделают свое дело.

Я победил, еврей, и с меньшим, чем думал, трудом; отныне в заложниках у меня весь великий город, я могу пощадить его или разрушить, как мне будет угодно, хотя твоя стрела едва не лишила меня радости победы.

— Ну что ж, — равнодушно ответил Азиэль, — я выполнил свой долг, дальнейшее — в руках Судьбы.

— Да, ты хорошо сражался, пока горожане не покинули тебя, а смелого человека не волнует участь трусов. Но подумай об Элиссе. Я знаю все: она укрылась в погребальной пещере с фиалом яда на груди и бронзовым кинжалом на поясе, чтобы покончить с собой, если ее попробуют схватить, чтобы передать мне. И все это она делает потому, что любит тебя, принц Азиэль, только поэтому она отказывается стать моей царицей и править завоеванным мной городом и всеми моими бесчисленными племенами.

Догадываешься ли ты, почему я повелел взять тебя живым? Нет? Сейчас объясню: я надеюсь поймать ее с помощью приманки; эта приманка — ты, принц Азиэль. Убить тебя было бы проще простого, но ведь тогда и она покончила бы с собой. Однако, возможно, она сохранит себе жизнь ради твоего спасения и согласится стать моей. Во всяком случае, попытка не пытка; если же мой замысел не удастся, за ее гордость ты заплатишь мне своей кровью, принц Азиэль.

— Я сделал бы это с радостью, — ответил Азиэль, — но какой же ты низкий ублюдок, раз готов так жестоко терзать сердце беспомощной женщины! Неужели нет у тебя мужского достоинства? Подобный замысел может вынашивать только жалкий трус.

— Глупец! Именно мужское достоинство и заставляет меня действовать так, — сердито проговорил Итобал. — Ты, конечно, думаешь, что моими поступками руководит безумная прихоть, но это не так, хотя мое сердце, как и твое, стремится лишь к этой женщине и ни к какой другой. Я мог бы побороть эту слабость, но, послушай, из всех живых существ эта женщина единственная, кто посмел противиться моей воле; теперь даже стражники совершающие обход, и дикарки в краалях шушукаются о том, что царь Итобал, повелитель сотни племен отвергнут и осмеян девушкой, презирающей его, потому что в его жилах течет смешанная кровь. Я стал посмешищем, и поэтому должен сделать ее своей женой, чего бы мне это не стоило.

— А я говорю тебе, царь Итобал, что она не станет твоей женой — даже если ты предашь меня медленной смерти у нее на глазах.

— Посмотрим, — усмехнулся царь. Он подозвал стражника и сказал:

— Отвезите их на предназначенное для них место.

Азиэля выволокли из шатра и впихнули в деревянную клетку: в таких клетках некогда перевозили на верблюдах рабов и женщин. Схваченных вместе с ним воинов также поместили в клетки, попарно навьючив их на верблюдов. Затем клетки занавесили плотной тканью, верблюды поднялись на ноги и двинулись в путь.

Около мили они прошли по равнине, затем по замедлившемуся шагу верблюда и участившимся ударам погонщиков, Азиэль понял, что они поднимаются в крутую гору. Наконец, они достигли вершины, их сгрузили с верблюдов, как ящики с товаром, но к этому времени уже наступила ночь, и ничего не было видно. Затем, прямо в клетках, их отнесли к шатру, где через прутья дали им пищу и воду; Азиэль был изнурен после долгого дневного сражения, подавлен горем, сказывалась и перенесенная недавно болезнь, поэтому он сразу же уснул.

На рассвете его пробудил знакомый голос и, открыв глаза, он увидел через прутья Метема, не связанного, хотя и под охраной стражников. Финикиец смотрел на него с глубоким участием, в его живых глазах стояли слезы.

— Увы! — вздохнул он. — Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь увижу потомка Израиля и фараона, сидящего, точно дикий зверь, в клетке и осыпаемого насмешками варваров. О принц! Лучше бы вам умереть, чем подвергнуться такому позору.