Валентин Костылев - Иван Грозный

Подьячий Васильев и тут подметил, что на Игнатия Хвостова слишком внимательно посматривают венецианки. В таких случаях он иногда толкал его в бок и буркал ему в самое ухо: «Видишь?!» Хвостову он надоел, и тот сказал: «Не лезь, а то в воду спихну!»

В некоторых местах неподвижность мелких вод, безлюдье, тишина охватывали таким покоем и миром, что забывалось все на свете: и дож, и папа римский, и то, что еще длинный путь предстоит на родину...

Подьячий Сергей Голубев, сидевший рядом с переводчиком Поплером, глядя на воду, вслух мечтал:

– Теперича нам бы ушицы из судачка либо из стерляди – вот бы не худо поесть.

Все молча с ним согласились.

А проводник, чичероне Асканио, указывая то на это, то на другое здание, говорил:

– Есть у нас много подземных тюрем, туда посадят, а потом казнят. – Сказав это, он стал испуганно озираться по сторонам. – Совет Десяти сегодня будет судить. В этот день многих горожан наших будет трясти лихорадка. Страшный день. Всякий боится доносов.

Гондола проплыла мимо трех соборов, базилики святого Марка и многих других зданий.

После этого проводник показал московским людям мосты, какой-то сад, башню... Тихо всплескивалась мутная, маслянистая вода, рассекаемая носом гондолы.

Выбравшись на землю, Шевригин сказал:

– Ну, слава Богу! Тут, однакож, тверже чувствуешь себя. Одно на воде хорошо, пыли нет.

Побывали Шевригин и его спутники и на площади святого Марка, полюбовались на башню. Насмотрелись на громады домов, на церкви; крылатого льва видели. На площади Марка было много голубей. Они совсем не боялись людей, садились к кормившим их девушкам на плечи, принимали из их рта еду.

Всего насмотрелись московские люди и, усталые, голодные, вернулись к себе на квартиру, отпустив чичероне...

Из-под одной постели вылез Франческо.

Шевригин и его друзья от души расхохотались, видя жалкое, испуганное лицо Паллавичино.

– Что, брат! Плохо же тебя принимают соотечественники, – проговорил Шевригин, похлопав его по плечу. – Царь Иван Васильевич, видать, добрее вашего дожа.

Франческо, улыбаясь, сказал:

– Однажды я во Флоренции целую неделю у одной красавицы жил под постелью... Тоже было страшно, но все же не так.

После того как все помолились на свои иконки, постоянно хранившиеся у них за пазухой, приступили к обеду.

– Ну как, ребята, понравилась вам Венеция? – спросил за обедом Шевригин своих помощников.

Все молча продолжали есть рыбный суп.

– Воды много... Куда ни сунешься – везде вода... Непонятно! – угрюмо мотнул головою подьячий Сергей Голубев.

– То-то и дело, что вода, да еще и мутная, – не верю я, чтоб у нас с дожем получился толк. Поехал я сюда, не спросясь царя, а будет ли что – пока не вижу... Мало оное царство! Душа болит. Не обмануться бы?! – озабоченно посматривая на своих спутников, проговорил Шевригин. – Самовольно сюда заехали.

Паллавичино рассказал о строгостях, царящих в Венеции.

– У нас тут до всего добираются... Каждый шаг известен властям. Только мысли распознавать еще не научились. Здесь следят за всем: и за нарядами, и кто как живет, сколько денег тратит, за усердным посещением церквей, за тайными грехами и пороками, за свадьбами, за похоронами, за балами. Наша яснейшая Венецианская республика во власти иезуитов и инквизиторов. А любовь здесь продается, как и все, на деньги... Наши «лупонарии» полны прекрасных дев, которые имеют разные цены. Об этом вас могут осведомить добрые «мамаши» этих дев.

Паллавичино столько всего наговорил о своем городе, что Шевригин невольно пошутил:

– А ты зело сердит на свою родину, коли так срамишь ее...

– Я говорю правду, – смутился Франческо...

Настал день встречи с венецианским дожем и его сенаторами.

Паллавичино предупредил Шевригина быть смелее с дожем и его советниками, ибо нет людей, которые бы так высоко себя ставили и так гордились своею властью, как правители Совета Десяти, управляющие Венецией. В словах Паллавичино было много желчи – видно было по лицу его, как насолили ему его правители.

Шевригин не нуждался в таких советах – он и без того считал своего московского государя самым великим среди владык земных. И честь царя он поддерживал во всех странах, куда его посылали, с отменным достоинством, поэтому он и посмеялся над предупреждением Франческо.

В пышной обстановке состоялся прием Шевригина и Поссевина во Дворце дожей. Все сенаторы были в сборе. У всех у них на лицах было написано снисходительное, усмешливое любопытство, когда они осматривали с ног до головы московского посла. Шевригин, в свою очередь, обвел их гордым, равнодушным взглядом.