Валентин Костылев - Иван Грозный

А кто дал совет бракосочетаться с Анастасией Романовной? Как сейчас, видит Иван Васильевич свое венчание здесь же, в этом храме. Он помнит цветы, которыми боярыни убрали большую палату во дворце. Анастасия выглядела девочкой; она сидела, стыдливо потупив глаза, и на губах у нее была совсем детская улыбка... Митрополит, глядя на нее, говорил тихим, ласковым голосом: «Муж должен любить свою жену, а жена должна слушаться своего мужа, ибо как крест – глава церкви, так царь – глава царице и прочим всем».

«Анастасия! Разве я не любил тебя? Анастасия! Сколько радостных дней было в те поры! Как часто святой отец благословлял твою доброту и ум! Где же лучше-то царь найдет советчицу? Теперь Макарий там же, где и ты!»

«Анастасия!.. Макарий!.. Молитесь... Молитесь перед престолом Всевышнего обо мне, несчастном!»

Слезы? Иноки стараются не видеть лица государя.

Со всею глубиною скорби властелина, теряющего преданного ему друга и соратника, Иван Васильевич чувствует эту незаполнимую, неутешную утрату, как будто вместе с Макарием умерла часть его самого, откололся громадный кусок его духовной силы... Страшно чувствовать, будто ты стал меньше, слабее, и это в то время, когда вражеские силы растут, объединяются, наползают со всех сторон... Церковь осиротела. Но еще сильнее осиротел государь. Церковь не всегда склонна поддерживать царя, нередко она стоит в стороне – в своей духовной отрешенности, в своей молитвенной замкнутости, – и что будет после Макария, кто заменит его? Не явится ли эта смерть источником еще горшей судьбы государства?..

Иноки видят, как царь наклоняется над гробом и целует в лоб покойного митрополита... Царь шепчет что-то. Что? Расслышать невозможно, – кажется, клятву.

– Эх-ма, жизнь ты наша!

Андрей, появившийся в горнице Охимы, с сердцем бросил свой малахай в угол.

Истинно, не так живи, как хочется, а как Бог укажет. То ли дело с тобою бы, в твоей избе, пожить в мирном доме. Э-эх, Охимушка! Будто вчерась только я увидел, какая ты красавица, какая зорюшка алая на ланитах твоих!..

Охима, в крепком объятии Андрея, заглядывала со счастливой улыбкой ему в лицо: давно уж так горячо, так любовно не ласкал он ее. Но чуяло сердце, что неспроста это!

Утомившись ласкою, исчерпав все нежные слова, какие у него были, Андрей сел на скамью и разгладил на прямой пробор волосы.

– В Нарву, видать, придется ехать. К морю!

– В Нарву? – озадаченно переспросила Охима. – Пошло?

– Нарва ныне стала в почете. Едут туда и едут, и розмыслы, и корабленники, и воеводы, и попы, и дьяки, и стрельцы. Господи, все туда едут!.. Государь батюшка Западного моря добивается навечно.

– Ах, Андрюша! Грешно будто бы царя осуждать, да невмоготу уж мне стало. Пошто нам-то море? Мало ли крови пролито из-за него!

– Лебедка, лебедушка моя, серебряно перо! В моей ли то воле?

– Не хочу я, штоб ты покинул меня!..

– Да и я не хочу, сказал уж!

– Ну и оставайся! Чего ж ты?

– Тогда мне голову срубят... У нас недолго. Того ли ты добиваешься? Чудно!

– А мы убежим, давай... убежим!

– Куды?

– Куды бояре бегут... В Литву!

Андрей вскочил, испуганно зажал ей рот.

– Уймись! Дура! Ой, глупая! Ишь, чего сморозила! – взглянул он с опаской в оконце. – Ноне везде послухи... Везде тайно кроются уши государевы... Тараканы – и те прислушиваются, гляди, усами шевелят. Сказала тоже... Смешная! Да разве мы бояре?!

Охима оттолкнула Андрея, обиженно:

– Пускай уж лучше голову мне отсекут, коли так!

Андрей укоризненно посмотрел на нее.

– Баба ты, баба! Подумала бы лучше: чего ради мы воевали, ради чего кровушки реки пролили? Неужто для того, штоб все снова отдать немцам?! Подумай! Легко ли мне-то с тобой разлучаться? Глупая! А все же...

Охима заплакала.

Андрей молчал, не зная, что сказать в утешенье.

Так прошло несколько минут.

Вдруг раздался стук в дверь. Андрей насторожился. Отворил.

Печатник Иван Федоров.

Охима быстро поднялась. Оба, Андрей и она, низко, в пояс, поклонились ему.

Помолившись на икону, Иван Федоров сказал:

– Мир беседе вашей, добрые люди! Садитесь, покалякаем.

Андрей и Охима дождались, когда он сел на скамью под образа, сели и сами, почтительно потупив глаза.

– На дворе мокро... Будто и не зима... Теплый туман... Знать, к урожаю. Знать, Господь Бог сжалился над нашей грешной землей. Все в его святой воле.

И, обратившись к Андрею, спросил:

– Ну, как, пушкарь, дела?.. Слыхал я: суматошно там у вас... в слободе?