Василий Ян - Том 4

Твердило отчаянно кричал и плакал:

— Пожалей, княже, старика!

— А ты щадил родной город? Пощадил тех наших братьев, которых отослал немцу на выучку?

Александр поднялся, засунул обратно за пояс нож и направился к своему коню.

Новгородские дружинники боролись с псковскими переветниками, ловили убегавших и вязали им руки.

Главные виновники сговора с немцами были повешены рядком на каменных стенах Пскова. Хитрый Твердило сумел скрыться и потом обнаружился у немцев в Изборске.

Бирючи прошли по улицам города и выкрикивали, что спешно собирается войско из охочих людей. Это псковское войско соединится с новгородцами, переяславльцами, ладожанами, ижорцами и ратниками из других мест. Чудь и емь также шлют своих воинов. Все должны спешить к Чудскому озеру и ожидать там немцев, уже скопившихся в городе Юрьеве и готовых к походу на Русь.

Александр вызвал к себе молодого Домаша:

— Я расспросил верных людей и убедился, что у тебя сговора с немцами не было. Родной земле сейчас дорог каждый воин. И ты назначаешься снова воеводой того псковского отряда, что выступает завтра на Чудское озеро. Покажи своей отвагой, что ты нам брат, а не коварный недруг, что ты верный сын земли родной. Вся Русь подымается нынче против грозного немецкого врага. С Богом, воевода Домаш!

Закутанная в темный платок женщина проскользнула незамеченной сквозь ворота, где двое часовых играли в зернь, и робко стала пробираться вдоль стенки, озираясь на дружинников. Они ходили по двору; некоторые водили лошадей, остальные грелись у костра.

Женщина постояла и обратилась к проходившему мимо молодому воину:

— Выслушай меня, браток!

— Чего тебе надобно, молодуха? Кого ты ищешь?

— Мне нужно увидеть князя Олександра Ярославича. До крайности нужно.

— В хоромы к нему не пустят. Утром он пойдет к обедне, тут ты его и увидишь. Он всем неимущим помогает.

— Да мне никакой милости от него не надобно — сама пока кормлюсь.

— Так что же тебе нужно от князя Александра?

— Только ему самому могу поведать!

— Чудная ты, голубушка! Как звать-то тебя?

— Все одно, как меня зовут. Скажи, Устя пришла.

— Пожалуй, я тебе подсоблю, а ты повремени здесь. Ежели я разыщу князя, он тебя, может, и призовет.

— Поторопись, браток! Тебя-то как величать?

— Кузька! — бросил молодой дружинник и утонул в вечерних сумерках.

Долго стояла закутанная женщина и терпеливо ждала. Наконец к ней подошли двое.

— Ступай, Кузьма, и позови ко мне Гаврилу. А что ты хотела мне поведать? — обратился князь к женщине. — Я князь Александр, а тебя как звать?

— Устинья! Али не признал меня?

— Устинья; Еремина Устя? — сказал удивленно Александр. — Ты как сюда попала?

— Замуж я вышла за охотника, псковича. Да приехали мы в Псков себе на горе в самое суматошное время. Я с моим мужем остановились у его дяди, Антипа Евстигнеича, церковного сторожа в церкви святого Симеона, сродника Господнего…

— Я слушаю, Устя. Что же случилось? Говори все, не бойся.

— Беда грозит тебе. А ведь ты один теперь наш защитник!

— Стараюсь, как могу, уберечь землю нашу. Какая же беда грозит мне?

— Слушай, Ярославич. Пришел намедни домой хозяин, Антип, спросил кваску, выпил, а сам, вижу, как будто не свой: оглядывается, руки трясутся, и квас расплескал. «Что с тобой приключилось?» — спрашиваю. А он и говорит мне: «Тебе, Устюшка, немедля надо бежать и разыскать князя Новгородского Олександра Ярославича и сказать только ему самому на ухо». — «Ладно, побегу, — говорю я. — А ты сам-то что ж?» — «Самому мне к нему идти туда не след, говорит, беду себе на голову только накликать. А тебя там не заприметят».

— А почему Антип сам не посмел ко мне прийти?

— Да ведь церковку Симеона, сродника Господня, выстроил боярин Твердило Иванкович, — это вроде его домовая церковь. И вот сегодня там собрались все свойственники и подручные Твердилы Иванковича и панихиду заказали по убиенным, петлей удавленным боярам, что на детинце повешены. «Панихиду, — говорит Антип Евстигнеич, — честь честью отпели, а потом — страшно и выговорить! — они провозгласили анафему князю Олександру Ярославичу и всей его дружине».

— Ну и что ж с того, что мне анафему провозгласили? Я слыхал, что тот, на кого несправедливо анафема наложена, два века живет.

— Ой ли? Я слышала, будто от нее человек сохнет и до веку погибает.

— Так это все, что ты хотела мне на ухо сказать? Стоило ли тебе о том беспокоиться?