Василий Ян - Том 4

— Что приключилось? Верно, навалилась опять немаловажная забота, ежели бояре сзывают народ среди бела дня! — говорили и старики, и молодые, запахивая шубы и охабни [67] Охабень — мужская верхняя теплая одежда. и затягивая туже кушаки.

Все спешили на сход народный.

Бабы и девушки, накинув на плечи шубейки или зипуны и на ходу покрываясь платками, собирались кучками у колодцев, у ворот и близ перелазов, обменивались новостями, услышанными от своих мужиков. Все всполошились, стараясь предугадать, что дальше будет.

— Немец опять закручивает али другое что? Может, снова литовцы идут? А куда же те немцы денутся, что засели заправилами у нас в городе?

— А ихние тиуны, фохты, надолго ли посажены по нашим погостам? Может, тоже не остались тут на вечные времена, а побегут отселева?

— Видала я, как проехал молодой князь Новгородский Александр, — говорила пышнотелая, румяная Степанида, жена богатого торговца красным товаром. — Это он всполошил всех. Молодой, а, думаю, озорной.

— И я видела, — протянула, вздохнув, пожилая пономариха с истощенным, грустным лицом. — Молодой-то он молодой, а крутым нравом, говорят, пошел в своего батюшку, князя Ярослава. А глазищи-то какие черные и грозные! Не на расправу ли с нашими тяжкодумами он приехал?

— Немцам мы почти без боя и детинец отдали! Разве старый князь Ярослав простил бы нам это?

— Слышала я от моего хозяина, — нагнувшись, шепотом стала пояснять Степанида, — что князь Александр сечу любит: коли что не по нем, сразу кулаком как вдарит, так и с ног собьет. Он ведь дюжой и в гневе злой шибко…

— Ох-хо-хо! Ой, недоброе будет! — вздыхали бабы и продолжали гадать: что-то расскажут им мужики, вернувшись с веча?

Александр, без остановок миновав все пригородные выселки, направился прямо к детинцу, где засели осажденные немцы. Заранее он отправил гонца с требованием, чтобы все псковские ратники были в сборе и выстроились близ детинца. Он проезжал узкими улицами Пскова, закутавшись до пят в длинный красный плащ, подбитый лисьим мехом. На лоб надвинул кожаный легкий шеломец. Перед каждой церковью он снимал его и медленно, истово крестился, освободив правую руку от железной перстатицы. Он ни на кого не смотрел и не отвечал на низкие поклоны псковичей, быстро ломавших при встрече шапки. Его грозный, задумчивый взгляд как будто скользил поверх голов, поверх толпы, но он все видел, все замечал: взволнованное любопытство и тревогу псковичей, понимал причину этой тревоги; сдвинув брови, смотрел на главную башню детинца, над которой развевалось немецкое знамя. Александр еще не решил, что станет говорить на вече, но одно знал твердо: что, может быть, он и голову свою сложит в неравной схватке, но грозу на подлых переветников нагонит…

Александр примчался вскачь на площадь, где осадил взмыленного, разгоряченного гнедого Серчана.

Дружинники стояли в два ряда, пешие, возле своих оседланных коней, держа их под уздцы правой рукой, а левой сжимая копье. Они смотрели настороженно, ожидая, как станет с ними речь вести этот двадцатидвухлетний ястреб, как его в насмешку именовали псковские бояре. Александр с псковичами не поздоровался, только обвел гневным, взбешенным взглядом. Он выжидал, пока его охранная полусотня, подскакав, выравнялась позади него.

— Кто голова дружины?

— Я голова дружины! — отозвался молодой, статный воин в серебристом блестящем шеломе, державший под уздцы серого в яблоках коня.

— Подъезжай поближе!

Воин, легко вскочив на коня, хлестнул его плетью, вылетел вперед и остановился перед Александром.

— Я Домаш, начальник отряда псковской дружины. Привет тебе, княже, мой господине Александр Ярославич!

— Не боярина ли Твердилы ты сын?

— Нет! И не сын и не брат. И он враг мне. Это он впустил немцев в детинец.

— Как же ты впустил врагов в Русскую землю, в наш отчий дом? Как впустил без боя в детинец?

— Совет бояр решил, а меня и не известил.

— Жди меня здесь.

Князь отъехал в сторону.

— Гаврила Олексич! — окликнул он.

— Я слышу, княже, мой господине!

— Ко мне, ближе!

Гаврила подъехал вплотную и тихо сказал:

— Жду приказа твоего.

Александр, тоже вполголоса, сказал:

— Сейчас я буду на вече. Сотню выстрой возле думного помоста, где соберутся бояре, и жди меня.

— Исполню, княже!

— Псковских ратников не распускать. Пусть и они будут наготове. Завтра выйдем в поход. Мне и псковичи там пригодятся. Сейчас каждое копье надо держать на счету.