Т. Гедберг - Варрава

Однажды уже была сделана попытка отравить ее: то было в доме Отона на одном из его пиров. Но Агриппина была себе на уме и всегда старалась быть очень осторожною в таких случаях, и покушение не удалось. Однако ж с этой минуты мысль, что Агриппина, проницательная и сама очень опытная в подобных делах, угадала злой умысел и теперь только ждет благоприятной минуты, чтобы, как тигрица, наброситься на сына со всей силой затаенной ярости и уничтожить его, неотступно преследовала императора более чем когда-либо. К тому же и Тигеллин, преследуя свои особые личные цели, не дремал и с своей стороны всячески старался разжечь злобу цезаря против матери. Он советовал Нерону для его сближения с Поппеей ранее всего устранить с дороги мужа этой последней, Отона, а затем смертью Агриппины проложить себе путь к браку с околдовавшей его восхитительной чародейкой, доказывая цезарю, что на Октавию, лишенную поддержки и советов Агриппины, вряд ли можно смотреть как на препятствие сколько-нибудь серьезное.

Нерон не замедлил воспользоваться советом своего фаворита относительно мужа Поппеи, и Отон вскоре был отослан в далекую Лузитанию в качестве правителя этого края. Нет, думаем, нужды говорить, что Поппея за мужем не последовала, а осталась в Риме. Удаленный же против своей воли, Отон сохранил свою любовь к жене до последнего конца и впоследствии, став императором, ознаменовал свое кратковременное царствование, между прочим, курьезным указом сенату почтить память этой женщины сооружением в честь ее статуи; но видеть ее еще раз живой ему не привелось.

Присутствуя как-то раз при представлении морского сражения, для которого арена цирка была превращена в глубокое озеро, Нерон пришел в неописуемый восторг при виде одной новинки, придуманной каким-то кораблестроителем Арунтием Стеллой для забавы зрителей и заключавшейся в том, что одна из участвовавших в морском маневре трирем внезапно раздвинулась на части и затем, потопив большую часть своего экипажа, снова сложилась в такое же судно, каким была.

При этом Тигеллин, сидевший возле императора, коварно заметил ему:

— Предательская стихия — вода; и каких только случайностей не происходит на море.

— А как ты думаешь, где мне найти такого мастера, который бы взялся соорудить для меня такую же трирему? — спросил цезарь, пропустив мимо ушей полное глубокого значения замечание фаворита.

— Все это может лучше всякого другого устроить бывший наставник цезаря, Аницет. В настоящее время он командует эскадрою, стоящей у Мизенского мыса. Несомненно, Стелла не откажет ему в своих услугах и соорудит ему такую же интересную трирему, так что недели через две или три цезарь будет иметь возможность послать ее в подарок, но, конечно, предварительно приказав убрать ее с царским великолепием и всевозможной роскошью, в подарок императрице Агриппине…

— Да, но как, под каким предлогом заманить ее на борт?

— Сделать это будет не трудно. Августа находится в настоящее время в Антиуме, где, должно быть, пробудет еще довольно долго. Цезарь приедет на свою виллу в Байях. Вскоре должен будет наступить праздник Минервы, и по этому случаю император может выразить желание примириться с матерью и, пригласив ее прибыть к нему в Байи, предоставить к ее услугам вновь сооруженную галеру.

Представление морского сражения между тем шло своим порядком; но Нерон после этого разговора с Тигеллином уже не следил с прежним вниманием за происходившим на арене, а был, казалось, весь погружен в свои мрачные думы. И действительно, не веселого свойства должны были быть думы, поглощавшие в эту минуту молодого императора; враг всяких стеснений и вообще всего, что могло так или иначе наложить некоторую узду на буйный произвол его страстей, Нерон не без горечи размышлял о тех незавидных условиях, в каких видел он себя: с одной стороны была его мать — женщина властолюбивая, озлобленная теперь против него, мстительная и пока еще, несмотря на все свое падение, не совсем лишенная всякой власти над ним и всякого авторитета; с другой — была Поппея, сводившая его с ума, дразнившая своею любовью, непрестанно коловшая ему глаза зависимостью его от матери, и при этом не упускавшая случая подстрекнуть его на матереубийство, а позади обеих этих женщин грозным призраком выступала, стоя на страже, томя его и терзая, нечистая его совесть…

Прелестным уголком земного шара были Байи в весну 59 года по Р. X. Мягкость благорастворенного воздуха, чистое голубое небо, сверкающее на солнце море с его живописными берегами и высокими скалами, отражавшимися в гладкой поверхности прозрачных вод небольшого залива, зеленеющие окрестности и покрытые лесом высоты — все это вместе придавало этой местности вид какого-то волшебного края. Марий, Помпей и Юлий Цезарь имели здесь свои роскошные загородные дворцы и вскоре с их легкой руки вся эта побережная линия до Путеоли превратилась в сплошной ряд загородных вилл и роскошных садов — летних резиденций как римских императоров, так и некоторых богатых римских патрициев. Всюду здесь виднелись величавые храмы, грандиозные амфитеатры, бани, великолепные дворцы — и все это как бы утопало среди роскошной зелени садов и рощь. Обогнув Мизенский мыс, путник встречал на своем пути прежде всего самый город Байи, после которого, миновав более скромные и уединенные Баулы, достигал живописных озер Лукринского и Авернского, из которых первое было соединено с морем каналом, а второе защищено искусственной колоссальной плотиной. Немного дальше за этими озерами лежали Путеолы с их грандиозным храмом Серанису и колоссальным амфитеатром, развалины которых красноречиво свидетельствуют о бывшем значении этого когда-то богатого приморского города на берегах Кампании.