Валентин Пикуль - Моонзунд

Билась под тупою иглой пластинка, ерзая по кругу.

Ах, танго, танго… Встал один с земли, вздернув локти:

Германские эсминцы за Павастерортом жгли сигнальные фейерверки. В зеленом свете их, быстро сгоравшем, танцевали матросы.

Молча. На дамбе. Мотались клеши, и гнулись гибкие тела.

До рассвета еще далеко. А завтра – бой…

Матросские смешливые барышни, где же вы, милые?

Сегодня танцуют без вас.

Танцевал комендор Тюлякин с машинистом Полещуком.

Торпедист Иванов нежно обнял гальванера Макарова…

Из темени застрочил пулемет, и разбитый граммофон окатился с дамбы в воду. Матросы разошлись – оттанцевались.

Завтра будет новый день – пятый. А сейчас, когда угрозы Цереля более не существует, Гохзеефлотге уже проходит Ирбены, перед дредноутами скоро откроется простор Рижского залива. Германия – монархия, и потому геральдические имена линкоров можно было произносить, предварительно сняв шляпу: «Гроссер Курфюрст», «Кёниг Альберт», «Кронпринц», «Кайзерин», «Принц-регент Луитпольд», «Маркграф» и прочие. Удары их башен по врагу – как удары молотом по шляпной картонке: всмятку!

…Революция в опасности. Как никогда…

Ветер бесновался над ночными плесами, когда с брандвахты заметили в море шлюпки, наполненные солдатами и офицерами.

– Кто вы такие? – окликнули их с кораблей.

– Мы… сто седьмая дивизия генерала Иванова!

Новость: покойники объявились с того света.

– Мы не последние, нас еще много, – рассказывали они. – Генерал Иванов приказал нам вчера рассеяться, и мы стали, как партизаны. Нет, мы не сдались – это вранье, морду бить надо тем, кто плохо о нас подумал… Нас еще много, еще сражаются!

Оказывается, оттиснутые немцами, бойцы 107-й дивизии пробились из «мешка» окружения на мыс Кюбоссар. Бахирев приказал:

– Тральщикам «Крамбол», «Капсюль» и «Груз», а также угольным эсминцам сбросить десант из охотников на Кюбоссар…

Календарное утро, но в природе еще засилие ночного мрака. Балтийская поздняя осень, до чего ты уныла и печальна. Ветер уже не доносит с материка листву опавших дерев. Плачуще кричат чайки, грудью летящие на яркие рефлекторы прожекторов. В добровольцы вызвались 32 матроса во главе с лейтенантом Юрием Ралль 28. Был ранний час, и немцы крепко спали, никак не ожидая появления русских. Десант, как гроза, встряхнул весь Эзель. Отряд лейтенанта Ралля принял встречный бой с батальоном немцев, половина которых сидела на лошадях. Матросы наголову разбили батальон, выручили из плена сотни русских солдат. С моря охотников поддержали огнем тральщики, их малокалиберные «пукалки» били сегодня на редкость удачно. Немцы побежали. Казалось, что мыс Кюбоссар станет главной темой наступающего дня. Но… уже заворчали германские дальнобойные батареи, уже вынырнул перископ германской субмарины под бортом «Деятельного», уже ревели над Малым Зундом немецкие двухмоторные бомбовозы…

– Рисковать на Кюбоссаре не стоит, – решил Бахирев. – Это лишь вступительный эпизод. Помогай нам бог справиться, и пора вводить в защиту Кассарского плеса линкор «Славу»…

Кровавым клинком обозначился рассвет. Посыльный катер обошел сигнальные буи и на полчаса скинул с фонарей коленкоровые мешки. Буи осветили перед «Славой» лабиринт сложного фарватера, а когда линкор вышел на плес, колпаки из коленкора снова задернули светлые ревущие головы буев. Встав на позицию для стрельбы, «Слава» затопилась, создав искусственный крен на пять градусов. Подражая линкору, накренился и крейсер «Адмирал Макаров», тоже впустивший в себя воду… Что ж, можно открывать огонь!

– Погибать, но не сдаваться, – призывали комиссары на кораблях. – Потому как, братва, сама понимаешь: немец чикаться с нами не станет. Ему одно в заду свербит – как бы на Питер вырваться и нашу свободу раздраконить в хвост и в гриву. А потому ты знай, товарищ: передышки не будет, поддержки тоже не обещаем… Ты по сторонам не зыркай – ты вперед смотри, в революцию!

Молитвы не было. Завтракали в суровом молчании.

Эскадра цепенела на рейдах под ветром, летящим через трубу Моонзунда, как черный шквал. Начался день – пятый день…

Артеньев проснулся на земле, съежившись от холода, и долго смотрел вполглаза, как по вороту шинели ползет красивая букашка. Серый рассвет нехотя сочился через заросли кустов, и букашка эта напомнила детство. Сколько таких вот тварей пересажал он на булавки, гордясь потом коллекцией перед товарищами в гимназии, а… зачем, спрашивается? Пусть бы жили… Растолкал Скалкина: