Валентин Пикуль - Моонзунд

Луч прожектора с «Гражданина» выхватил из тьмы кусок моря. На волнах качалась доска, а к доске прилипла фигурка человека. Его сумели поднять на палубу линкора. Это был мичман Гончаревский – командир 3-го орудия с Цереля. На палубе его долго и мучительно рвало морской водой. Мичмана спросили:

– Батареи на Цереле уничтожены?

– Кто вам сказал эту чушь? – ответил Гончаревский. – Я был с Артеньевым до последнего момента. Мы хотели уничтожить орудия, но гальваноключи не сработали… Церель не уничтожен, и угроза захвата его немцами в полной исправности остается!

Это была новость. Разгорались огни Куйваста.

И состоялся митинг кораблей – самый кратчайший.

Слушали: дело о предательском поведении гарнизона батарей полуострова Сворбе, о прислуге двенадцатидюймовок Цереля, об их постыдном бегстве в бою, об их спасенных шкурах.

Постановили: предать самому суровому революционному суду весь состав спасенных сегодня дезертиров со Сворбе и особенно команду с батарей мыса Церель.

Предать суду и казнить всех без исключения!

Всех. Кроме тех героев, что остались на батарее.

Артеньев, еще два офицера и большевики-матросы, оставшиеся на Цереле, этому суду не подлежали.

– Им вечная наша память!

На рейде Куйваста корабли приспустили флаги и тут же боевито вздернули их снова «до места».

Бескозырки опять взлетели на матросские челки.

Митинг закончился. Вот если бы всегда так – по делу!

Ясно. Честно. Кратко.

Ночь.

– Вот и ночь, – сказал адмирал Старк. – Может, это наша последняя ночь, Михаил Коронатович…

Бахирев ничего не ответил. Он понимал Старка: сегодня опять дрались эсминцы на Кассарском плесе – дрались жесточайше.

– Большие у вас потери? – спросил он начмина. – Да как сказать… вполне естественные. Ужасен только вид трупов, передаваемых с кораблей из боя. Черт знает на что они похожи в веке двадцатом – в мазуте, липкие, обгорелые.

Бахирев нажал кнопку звонка, чтобы вестовые принесли чай.

– Ужасно другое: мы немца не пускаем, но он лезет и лезет… Сегодня Эзель сдан до конца, завтра они снова пойдут на Кассары, и следует ожидать атак на Орисарскую дамбу.

На Моонском створе море колыхало эсминцы, стоящие в нерушимой брандвахте. С их качливых мостиков люди вглядывались в коридор Соэлозунда, откуда искрометно сигналили друг другу немецкие корабли. А на севере молчаливо застыл Даго – настороженный. Сегодня видели, как, огибая его побережье, прошли куда-то 62 германских корабля, включая и дредноуты. Далеко на эстляндском берегу полыхало зарево пожаров над Перновом – мирный город недоспал, недочувствовал: его разбомбили с цеппелинов, германские «фоккеры» гонялись с воздуха даже за коровами, расстреливая их…

Среди ночи заговорила Ставка, и ее повелительный тон, унаследованный еще от царя, был принят на аппаратах флагманской «Либавы». Дробный стук в двери салона – вошел рассыльный:

– Господин контр-адмирал, свежая квитанция.

– Положи, братец, и ступай, – велел Бахирев.

– Есть…

Старк поднял глаза над стаканом недопитого чая:

– Что там пишут?

Ставка (уже отживающий организм былой власти) диктовала свою неразумную волю: « Приказываюне смущаться потерей полуострова Сворбе и церельской батареи… сосредоточивать силы на Эзеле, завтра решительно атаковать. Ирбенский пролив защищать всеми силами…» Надо совсем не знать обстановки в Моонзунде, чтобы отдавать такие глупейшие, абсурдные приказы!

– Конечно, – горестно заметил Старк, – все храбрецы на берегу, когда в море беда. Самое же дурацкое, что мы уже не в силах исполнить ни одного пунктика этого приказа.

– Один пункт мы исполнить еще способны: вам приказано не смущаться, и мы, Георгий Карлович, действительно не смущаемся…

Флот – в тревогах – заснул. Минную дивизию трясло на волне, и матросы в носовых кубриках часто просыпались от. звона и грохота передернутых цепей. Ночь длится всего две неполные вахты.

Орисарская дамба устала… Полоска земли между Эзелём и Мооном была слишком узка для такой широкой отваги. До рассвета еще далеко. Кавторанга Шишко было не узнать: пришел вчера на дамбу пижоном с гельсингфорсской Эспланады, а сейчас… Сейчас он уже фронтовик! Шишко зубами стянул на своей руке окровавленную перевязку, французской булавкой скрепил разорванные в атаке штаны.

– Свинаренко, там граммофон… поставь-ка повеселее.

Взвизгнула музыка. В темноте не разберешь надписи на пластинке. Оказалось, что танго – модный танец… В черном небе вспыхнула ракета от Малого Зунда и осветила матросов.