Валентин Пикуль - Баязет

Каркали вороны над крепостью, жирные, противные. Тучами кружили они, дружно слетаясь над падалью, и если спросишь их, куда летят они, вороны всегда отвечают:

— К ра-неным… к ра-неным…

В узком переходе столкнулся Карабанов с Аглаей. Все эти дни избегали они друг друга и сейчас растерянно глядели один на другого, словно не узнавая.

— А ты… А вы… — бормотнул Андрей.

— Уж лучше — «вы».

— Я… рад, — сказал Андрей.

— А я спешу, — ответила женщина, и он уступил ей дорогу, даже не посмотрев вслед.

«Стук-стук», — тукали по каменным плитам ее башмаки.

И Карабанов вдруг повторил:

— Скук… стук…

Ему понравилось:

— Стук… Стук…

И в черепе ответило:

— Стук-стук… стук-стук…

Стенка каземата вдруг покатилась прямо на него. Он пробежал по ней пальцами, и земля ринулась навстречу, выбрасывая прямо в лицо фонтаны живительной сверкающей воды. Он пил и пил эту воду, захлебываясь в ней, чувствуя, как она стекает на голую грудь.

— Фонтан! — заорал Карабанов. — Идите сюда… Фонтан!

Сильный удар пощечины привел его в чувство.

— Не орите, вы не в Петергофе, — сказал Сивицкий и отнял от губ поручика чашку. — Нельзя же так раскисать, любезный воитель. Черт знает, где вас носит! Могли бы и не найти…

Карабанов встал:

— Спасибо, доктор. Постараюсь ходить только по Невскому проспекту. А по морде-то вы мне здорово въехали. Это что-то новое в медицине! ..

— Сумеете дойти сами? — спросил Китаевский.

— Дойду…

Он вышел из госпиталя, и на свежем воздухе ему стало легче.

Что с ним было — он так и не понял. Обморок, наверное. Как попал в госпиталь — тоже не помнит. Плохо дело, решил он, и только сейчас заметил, что уже придвинулся вечер, а муэдзины завели с минаретов свой тягучий «азам».

— Аза-ам… Аза~ам, — кричали муэдзины, и под эти вопли Исмаил-хан перебирал, молясь, четки из кости. Зерен было всего девяносто — ровно столько, сколько имел душевных и телесных качеств пророк.

— Добрый, милостивый, прекрасный, — сортировал подполковник душу пророка, — вездесущий, добродетельный, щедрый…

Стоп! Теперь глиняное зерно с именем аллаха — венец всей молитвы, но тут в дверь постучали. Хан спрятал четки и сделал вид, будто думает. Вошел барон Клюгенау. «Надо оказать ему почтение», — решил Исмаил-хан и не поленился встать посередине своего жилья, оказывая тем самым уважение гостю.

— Почему ты невесел? — спросил он.

— Мой друг болен, — ответил инженер. — Скажи: могу ли я быть весел?

— Назови мне его.

— Боюсь, — зябко поежился Клюгенау. — Пророк учит остерегаться произносить имя умирающего.

— Откуда ты знаешь это? — удивился Исмаил-хан.

— Я прочел об этом в Коране.

— О бедный наш Коран! — опечалился хан. — Его уже читают неверные… Может, ты знаешь, из чего состоит подножие трона нашего аллаха?

— Из хрусталя, — серьезно ответил Клюгенау.

— Верно… Какие же ты читал еще наши книги?

— Много: «Хадис» и Жорж Занд. «Коран» и братьев Гонкуров.

«Суннет» и Вальтер Скотта. «Сумку чудесного» и «Декамерон».

— Смотри-ка! — удивился хан. — Ты знаешь больше моего.

Только я не понимаю, чего тебе надо? Сними с розы пыль неприязни,

— добавил он по-персидски.

— Снимаю, — ответил барон и выложил перед ханом лист бумаги, на котором заранее был составлен рапорт:

Я, подполковник Исмаил-хан Нахичсванский, вследствие болезни, происходящей от спертости воздуха, оставляя за собой должность начальника конно-иррегулярной милиции, передаю командование на усмотрение офицерского собрания, не возражая против оставления капитана Штоквица на посту коменданта крепости.

— Аслан! — позвал хан своего денщика.

Клюгенау протянул ему перо.

— Не надо кричать, — сказал он спокойно. — Ваш Аслан посажен Штоквицем в карцер за то, что он воровал в госпитале воду.

Но в планы Исмаил-хана не входило болеть, и он стал выкручиваться изо всех сил.

— Послушай, — говорил он, — ведь если я больной, тогда мне каждый день надо есть курицу. Где ты возьмешь курицу, глупый?

— Заменим курицу вороной.

— Аи, нехорошо как, нехорошо. От тебя не ожидал я такого…

Что ты суешь мне это перо?

— Подписаться.

— А потом?

— Да откуда я знаю, что будет потом! Сам Кази-Магома не знает, что Фаик-паша за его спиной пишет вам письма.

— Не надо говорить так!

Исмаил-хан поспешно развязал платок, стянутый в узел, и пришлепнул мухуром бумагу: «Да текут дни по желанию моему! » — в этом было что-то смешное, и, покидая хана, Клюгенау откровенно расхохотался.