— Да, мы живем в тяжелое время, но неисчислимые жертвы принесены не напрасно. Чего не добились мы, добьются наши дети.
— Да, и, на мой взгляд, господа поторопились праздновать победу, — сказал Каспар. — Прижать-то бедняка они прижали, до самой земли, но сломить — не сломили.
И в самом деле, потоки народной крови, пролитые господами, лишь приглушили огонь, но потушить его не смогли. Искры тлели еще долгие годы, и нередко то здесь, то там вспыхивало яркое пламя. Бесчисленные толпы бежавших от преследований — их называли бандитами, — скрывавшиеся в горах Швейцарии, в лесах, среди развалин замков, неустанно раздували это пламя, и кровавое зарево, пылавшее в небе от горевших господских домов и амбаров, напоминало о непримиримой ненависти побежденных к победителям. Эта ненависть была обоюдной.
Макс Эбергард не примирился с отцом, и когда через год, по окончании траура, он ввел Эльзу — дочь государственного преступника — в свой дом, между ним и патрициатом произошел окончательный разрыв. Но это нисколько его не смутило: он остался защитником бедняков.
Когда осенью Оренбах вновь возродился из пепла, Каспар женился на своей желанной Кэте. Ее брат Андреас, приехавший из Тауберцеля, благословил их союз. И точно свадебный факел в их честь, в ту же ночь запылал Гальтенбергштеттен — замок юнкера Цейзольфа фон Розенберга.
Под влиянием своей умницы жены Каспар скоро стал домовитым крестьянином. Зажатому в тиски народу было запрещено, под угрозой тяжких наказаний, вспоминать о событиях 1525 года. Но в каждой крестьянской хижине продолжали втихомолку говорить о них, и Каспар Эчлих меньше чем кто-либо позволял заткнуть себе рот. В долгие зимние вечера, когда соседи собирались вместе и под монотонное жужжание веретена предавались воспоминаниям о крестьянской революции, Каспар рассказывал о Флориане Гейере и доставал спасенное им под Ингольштадтом черное знамя с золотым восходящим солнцем. И в сердцах крестьян с новой силой возрождалась надежда, и они верили, что настанет день, когда взойдет солнце свободы и озарит своим сияньем закабаленный и порабощенный народ.
1898
Перевод осуществлен по изданию: Robert Schweichel «Um die Freiheit». Weichert — Verlag, 1948.
Обложка издания 1928 г.
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, Изд. второе, т. 7, стр. 345.
Георг Веерт (1822–1856) — немецкий поэт. Энгельс назвал его «первым и самым значительным поэтом немецкого пролетариата» (К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. XVI. ч. I, стр. 155).
Меринг Ф., Литературно-критические статьи, М.—Л. 1934, т. II, стр. 222.
Там же, стр. 223.
Ф. Энгельс, Крестьянская война в Германии, М. 1952, стр. 4.
К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, Изд. второе, т. 7, стр. 345.
Фогт — в средневековой Германии полновластный представитель феодального владыки: в городе — наместник, в деревне — управляющий поместьем.
Шультгейс. — Этим термином в романе Швейхеля одинаково обозначаются: 1) в феодальной чиновной иерархии — окружной податной начальник (в данном случае — граф фон Верницер), 2) в деревне — выборный староста, посредник между крестьянами н феодалом и 3) в войсках — войсковой старшина, выборный начальник отдельного отряда.
К липе! — По старинному германскому обычаю, общинный суд и мирские сходы собирались под сенью развесистого дерева, чаще всего — липы.
Цвиккауские ткачи-проповедники. — В Цвиккау — промышленном центре Саксонии мелкие ремесленники, большей частью ткачи, образовали религиозное братство, проповедовавшее наступление тысячелетнего царства божьего на земле и установление социального равенства. В 1521 г. эти ткачи примкнули к Томасу Мюнцеру, проповедовавшему одно время в Цвиккау.
Сегодня подавай им петуха, а завтра они сделают из него теленка. — Намек на популярный в те времена летучий листок о жадном попе, который вместо положенного к пасхе приношения — курицы — вымогает у своих прихожан каплунов, свиней и даже телят. Так называемая «чиншевая курица» служила символом оброчной зависимости крестьянина от феодала.
Читать дальше