Кристофер Хибберт - Бенито Муссолини

«Какой приговор вынесет мне история?» — однажды спросил он Гуэли и для него это был единственно важный вопрос. Казалось, все остальное его вообще не интересует. Эта безразличная отчужденность стала почти привычной. Он не проявлял никакого интереса ко все более изощренным мерам безопасности на Кампо Императоре, к вооруженным охранникам, приставленным теперь к его дверям, к пулеметам на террасе. «Он не казался ни огорченным, ни униженным, — отмечала управляющая, — лишь иногда, заметив, что за ним наблюдают, он придавал своему лицу нарочито задумчивое выражение… Он не тратил время на чтение или письмо…» Его часто можно было видеть у окна, разглядывающим величественное Гран-Сассо в полевой бинокль или сидящим на низкой стенке двора, со взглядом, задумчиво устремленным вдаль, как на известной олеографии Наполеона на острове Св. Елены.

Иногда он выходил из своего обычного состояния, проявляя доброту или сострадание, но в том, как он это делал, всегда присутствовал какой-то оттенок демонстративного покровительства. Не мог он преодолеть и стремления сравнивать несчастья других со своими собственными. Когда, например, горничная Лиза Мискорди, пожаловалась на боль в лодыжке, он немедленно пошел искать мазь и бинты.

«Будь мужественной, детка, — утешал он ее. — Подумай о том, что я страдаю уже восемнадцать лет».

В другой раз он услышал, как один из охранников карабинеров ссорился с пастухом, который пришел в отель купить бутылку вина. Карабинер сказал, что гражданским лицам вход в отель запрещен, но пастух отказывался уходить. Муссолини велел охраннику впустить пастуха и повел его к столу. Пастух уселся, нисколько не смутившись оттого, что неожиданно очутился в обществе дуче.

Муссолини поинтересовался его мнением о том новом и полезном, что внес фашизм в овцеводческое дело.

Пастух не смог вспомнить ничего такого, о чем и сообщил. А затем, наклонившись вперед через стол, чтобы с небрежной доверительностью положить руку на плечо Муссолини, и обращаясь к нему с привычным для себя «ты», добавил: «Ты был не прав. С нас ты брал слишком большие налоги, а им ты позволял слишком много воровать».

Меняя тему, Муссолини спросил его о войне. Что он об этом думает теперь, когда все кончилось так плохо?

«Слишком много воров вокруг», — произнес пастух, явно желая продемонстрировать собственную осведомленность. «Слишком многие толстели на хлебе, прежде чем он попадал в рот солдатам».

Наконец, допив свое вино, он встал, похлопал Муссолини по плечу и затем пожал ему руку.

«Береги себя, Муссолини», — сказал он фамильярно. «И спасибо за вино».

Вместо того, чтобы рассердить Муссолини, как того опасались присутствовавшие при этой странной беседе, она привела его в веселое расположение духа. В тот же вечер, спустившись после ужина в столовую для обычной игры в карты, он с видимым интересом осведомился, когда выпадет первый снег. Здесь на высокогорье снег иногда выпадает в начале октября, ответили ему. «Будем надеяться, он появится скоро, — сказал он довольно. — Мне хотелось бы снова надеть лыжи».

Это настроение быстро исчезло. Примерно через час по радио передали полный перечень условий перемирия, которое Бадольо подписал с союзниками. Это была берлинская передача, повторявшая новости, прозвучавшие в сообщении алжирского радио.

«Официально объявлено, — услышал Муссолини, — что согласно одному из условий перемирия Муссолини должен быть передан союзникам».

В три часа ночи следующего дня рядовой Греветто вручил по просьбе Муссолини письмо лейтенанту Файоле.

«За те несколько дней, которые Вы были со мной, — читал Файола, — я понял, что Вы истинный друг. Вы солдат и знаете лучше меня, что значит попасть в руки врага. Я узнал из сообщения берлинского радио, что одним из условий перемирия является выдача меня англичанам. Я никогда не пойду на такое унижение и прошу дать мне Ваш револьвер».

Файола вскочил с кровати и бросился в комнату Муссолини, где нашел узника сидящим на кровати, «неловко держащим лезвие „жиллетт“, как если бы он пытался вскрыть вены на запястье».

По словам самого Муссолини, Файола, «убрав все оставшиеся металлические и другие острые предметы» из комнаты, в том числе и лезвия, повторил то, что он обещал раньше: «Я попал в плен при Тобруке, когда был тяжело ранен. Я был свидетелем жестокого обращения англичан с итальянцами, и я никогда не отдам итальянца англичанам». После этого он разрыдался. Однако, как он признался позднее, его приводил в отчаяние не только страх, что ему прикажут выдать Муссолини англичанам. Страшнее было то, что немцы вполне могли сделать это невозможным. Инструкции, данные ему на случай попытки освобождения дуче немцами, были категоричны. «Немцы, — было ему приказано, — не должны взять Муссолини живым».