Роберт Харрис - Архангел

— Он вполне безобиден. Просто старается. Арсеньев что-то буркнул, дважды пшикнул себе вгорло из ингалятора, отпустил на одну дырку пояс, уперся животом в стол. Объемы полковника, толстые губы, ямочки — все это маскировало острый ум. Более стройные и сдержанные люди слетали, Арсеньев же продолжал вперевалку ходить по коридорам и в пору холодной войны (резидент КГБ в Канберре и в Оттаве), и в годы гласности, и во время неудавшегося переворота, и в период разгона органов — прикрытый, как броней, дряблым телом, пока, наконец, не дошел до нынешнего последнего витка: через год пенсия, есть дача, любовница, и весь мир пусть катится к чертям собачьим. Суворину он даже нравился.

— Ладно, Феликс. Так что ты думаешь?

— Цель операции «Мамонтов», — осторожно начал Суворин, — выяснить, каким образом из фондов КГБ были выкачаны пятьсот миллионов рублей, где их припрятал Мамонтов и как эти деньги используются для финансирования противников демократизации. Мы уже знаем, что именно он подкармливает этот грязный листок красных фашистов...

— «Аврору»...

— «Аврору»... Если к тому же он тратит эти денежки еще и на оружие, меня это интересует. Если же он покупает мемуары Сталина или продает их... что ж, это болезнь, но...

— Речь не просто о мемуарах, Феликс. У этой вещи большая история. Есть целое досье на эту тетрадь, она была одной из легенд Лубянки.

Суворин расхохотался. Неужели старик говорит серьезно? Тетрадка Сталина?! Но тут он увидел выражение лица Арсеньева и поспешил закашляться.

— Извините, Юрий Семенович... простите. Если вы относитесь к этому серьезно, то и я, конечно, так же отнесусь.

— Ну-ка, прокрути, пожалуйста, пленку еще раз, Феликс! Никак не научусь пользоваться этими проклятыми машинками.

И толстым волосатым пальцем он передвинул магнитофон по столу. Суворин подошел к нему, и они стали вместе слушать: Арсеньев — тяжело дыша и оттягивая кожу на толстой шее, что он всегда делал, когда чуял беду. «По поводу?» — «Черной клеенчатой тетради Иосифа Сталина».

Они все еще сидели, пригнувшись к магнитофону, когда в кабинет тихо проскользнул Нетто, в три раза бледнее обычного, и сообщил скверную новость.

Феликс Степанович Суворин в сопровождении Нетто с мрачным видом вернулся в свой кабинет. Путь из кабинетов начальства, расположенных в западной части здания, на восток, к оперативникам, был длинным, и пока они шли, человек десять с улыбкой здоровались с Сувориным, так как в этих спроектированных финнами, выложенных финской плиткой коридорах майор считался родившимся в рубашке, человеком с большим будущим. Он говорил по-английски с американским акцентом, выписывал основные американские журналы и собирал пластинки американского джаза, которые слушал вместе с женой — дочерью одного из наиболее либерально мыслящих экономических советников президента. Даже одежда на Суворине была американская: рубашка на кнопках, полосатый галстук, коричневая спортивная куртка — все это память о многолетнем пребывании в Вашингтоне в качестве резидента КГБ.

Так и кажется, что сотрудники, натянувшие зимние пальто и спешащие по коридорам, чтобы успеть на автобус, который повезет их домой, думают: «Вы только посмотрите на Феликса Степановича! Идет вторым номером после этого старого толстяка Арсеньева и вот-вот возглавит все управление — в тридцать-то восемь лет! И не какое-нибудь, а контрразведку, одно из самых засекреченных управлений, занимающееся разведкой деятельности иностранцев на территории России. Вы только посмотрите на этого выдвиженца: он спешит к себе в кабинет, чтобы сесть за работу, тогда как мы едем домой отдыхать...»

— Доброго вам вечера, Феликс Степанович!

— Привет, Феликс! Не вешай носа!

— Опять, вижу, допоздна будете работать, товарищ майор!

Суворин улыбался, кивал, неопределенно помахивал трубкой, не отвлекаясь от своих мыслей.

Сведения, сообщенные Нетто, были немногочисленны, но красноречивы. Непредсказуемый Келсо вышел из квартиры Мамонтова в пятнадцать ноль семь. Суворин отбыл оттуда через несколько минут. В пятнадцать двадцать две Людмила Федоровна Мамонтова тоже вышла из дома в сопровождении охранника Виктора Бубки и отправилась на ежедневную прогулку в Болотный сквер (учитывая, что она все забывает, ее никогда не отпускают одну). Поскольку у дома остался дежурить всего один человек, за ними никто не пошел.

Они не вернулись.

Вскоре после 17. 00 сосед, живущий в квартире под Мамонтовыми, услышал доносившиеся оттуда истерические крики. Он вызвал лифтера, квартиру с большим трудом вскрыли и обнаружили госпожу Мамонтову в шкафу в одном белье. Она была там заперта, однако сумела все-таки ногой выбить доску из дверцы. Ее отправили в поликлинику дипкорпуса в крайне удрученном состоянии. Она умудрилась сломать себе обе щиколотки.