Валентин Дитякин - Леонардо да Винчи

Прямо против входа на стене висит картон новой фрески Леонардо да Винчи. Художник только что закончил его и сегодня открыл для всеобщего обозрения.

Войдя в зал, зрители останавливаются в изумлении. Первые минуты все молчат. Картон настолько необычен, что с первого взгляда его трудно и охватить и понять. Немного позже начинают раздаваться голоса, сначала тихие, неуверенные, потом всё более громкие.

— Изумительно! Потрясающе! — говорит высокий старик с длинной белой бородой. Это богатый флорентийский купец, известный покровитель искусств. Он еще внимательнее вглядывается в картон и затем произносит тихо: — Но что это должно обозначать? Леонардо да Винчи не такой художник, чтобы просто нарисовать картину боя... Но как это сделано!

— Какой ужас! Какие лица! Сколько в них злобы, ненависти! Нет! Я не могу смотреть больше, мне становится страшно! — говорит нарядная полная дама.

— Н-да-а-а, — тянет изысканно одетый молодой человек.

Ему нечего сказать, поэтому он делает умное лицо и что-то невнятно бормочет себе под нос.

— Послушайте,— кипятится толстый человек в малиновом камзоле, с золотой цепью на шее, — что это такое? Мы приглашаем для росписи нового зала нашего дворца самых крупных художников. Мы хотим, чтобы они своими картинами прославили нашу республику, чтобы они написали... э-э-э-э... что-нибудь такое... А он делает что?

— Ведь это же битва при Ангиари! Разве вы не помните ее, синьор Петруччио?

— Как не помню! — кричит толстяк. — Конечно, помню. Но разве она такова, спрашиваю я вас? Где красота победы? Где триумф победителя? Где ликование народа?

— Да, да! — сюсюкает юный аристократ. — Где красота боя, где это упоение битвы?

И действительно, с картона смотрели на зрителей не трафаретные лица победителей, триумфально шествующих по улицам, а жестокая правда войны.

Картон Леонардо да Винчи изображал битву при Ангиари, происходившую между флорентийскими и миланскими войсками 29 июля

Битва при Ангиари. Гравюра Эделинка с копии Рубенса.

1440 года. Изображен был лишь один, центральный, эпизод битвы — бой за знамя.

Группа всадников схватилась в смертельной схватке. Колоссальное напряжение всех физических и духовных сил, страстное желание одних удержать знамя, других — добыть его какой бы то ни было ценой. Безумная ярость охватила не только людей, но и лошадей — они бьются, переплетаясь передними ногами, грызут друг друга зубами. Некоторые воины уже сбиты с коней и лежат на земле.

— Ты посмотри, как это сделано! — раздается густой бас человека, одетого в праздничный костюм ремесленника. — Сразу видно, что он рисовал не из головы, не выдумывал, а брал прямо из жизни. Ты погляди-ка, — продолжает он, обращаясь к собеседнику, маленькому худенькому человеку, чисто выстиранная одежда которого все же носила на себе следы

Леонардо да Винчи. Набросок для

«Битвы при Ангиари».

красок; знающий человек безошибочно узнал бы в нем красильщика. — Ведь это наш Олоньо! Такой же здоровый, рослый, сильный, и глаза у него такие же дикие.

Молчание. Затем опять густой бас:

— А вот этот, что лежит на земле и совсем уж готов отдать господу богу душу, — совсем наш Щербатый...

Тут доносится сюсюкание молодого аристократа, недовольного тем, что на картоне не показана «красота боя».

— Вот дубина-то! — говорит бас громким шепотом соседу. — Подавай

ему красоту боя. Да знает ли он, что такое война?! — И с жгучей ненавистью прибавляет: — Тоже вояка, за папенькиным прилавком!..

А вот побывал бы в настоящем бою, так иначе запел бы. Ему что! Всем им война только на руку. Тут и товары залежавшиеся можно сбыть, и

деньги вернуть с хорошими процентами. Они дома сидят, а вот наш брат воюй!..

Он, вероятно, распространялся бы еще больше, если бы сосед не толкнул его локтем в бок.

— Тс-с-с! — шепнул он, указывая на высокого красивого человека, внимательно прислушивавшегося к их разговору.

Это был Леонардо. Он пришел сюда, чтобы лично убедиться, какое впечатление производит на людей его новое произведение. Не выдавая себя, он долго стоял в стороне. Он слышал все разговоры, все реплики, все возгласы возмущения и негодования, но ничем не обнаруживал своего отношения к ним.