Льюис Уоллес - Бен-Гур

Пробравшись сквозь группу паломников, обступивших это место, Бен-Гур увидел струю родниковой воды, бьющую из расщелины в скале и падающую в большую чашу черного мрамора, из которой, бурля и пенясь, она через воронкообразный сток уходила в землю.

Рядом с чашей, под небольшим навесом, вырубленным в скале, сидел жрец – бородатый старик, одетый в балахон с капюшоном, – настоящий отшельник. Судя по поведению людей, все происходящее здесь едва ли можно было считать аттракционом – как ключ, беспрестанно изливающийся, так и жреца, неизменно пребывающего рядом с ним. Он вслушивался в разговоры, наблюдал, находился на всеобщем обозрении, но не произносил ни слова. Очередной посетитель протягивал к жрецу руку с зажатой в пальцах монетой. С хитрой улыбкой во взоре тот брал деньги и давал гостю лист папируса.

Получивший этот лист человек спешил окунуть его в чашу с водой; затем, держа лист на солнце, получал вознаграждение в виде рифмованных строк, проступавших на его поверхности. Молва, ходившая об этом ключе, высоко превозносила поэтические достоинства таких предсказаний. Но еще до того, как Бен-Гур смог оценить пророчество оракула, взору собравшихся предстали новые посетители, направлявшиеся по лугу к знаменитому источнику. Их появление вызвало всеобщее любопытство, и Бен-Гур не был исключением.

Сначала в глаза ему бросился верблюд, очень высокий и необыкновенно белый, медленно ступавший вслед за едущим на лошади всадником. Houdah, навес над помостом на спине животного, был окрашен в карминный цвет и отделан золотом. Еще двое верховых следовали за верблюдом с длинными копьями в руках.

– Какой замечательный верблюд! – произнес один из собравшихся.

– Какой-нибудь князь издалека, – предположил другой.

– Скорее похож на царя.

– Если бы он приехал на слоне, я бы сказал, что это царь.

Третий паломник не согласился с первыми двумя.

– Верблюд – белый верблюд! – авторитетно заявил он. – Клянусь Аполлоном, друзья, те, кто приближается сюда, – а двоих из них вы видите – не цари и не князья, это женщины!

В самый разгар этого обмена мнениями путники приблизились к собравшимся.

Вблизи животное все так же производило впечатление прибывшего издалека. Выше и стройней верблюда не приходилось видеть никому из присутствующих, хотя многие из собравшихся у источника людей добирались сюда тоже из отдаленных местностей. Необычно большие черные глаза; чрезвычайно тонкая шерсть; ступни, сильно сжимающиеся, когда нога отрывалась от земли, и так же раздающиеся, когда она бесшумно опускалась на почву, – никто никогда не видел ровни этому верблюду. И как шли ему шелковое покрывало и украшения в виде золотой бахромы с золотыми кисточками на поводе! Тонкий звон серебряных колокольчиков плыл впереди животного, верблюд двигался легко, словно не обремененный поклажей.

Взоры присутствующих с любопытством устремились на прибывших людей.

Если бы старец, сидевший под навесом, и в самом деле был бы князем или царем, то наверняка присутствующие в толпе философы, увидев худое иссохшее лицо, едва различимое под громадным тюрбаном, кожу цвета мумии, не дававшую представления о национальности ее обладателя, несомненно, получили бы удовлетворение от мысли, что один и тот же срок жизни отмерен как сильным мира сего, так и малым сим. И завидным они нашли бы только покрывало, в которое был закутан этот человек.

Женщина сидела по-восточному, закутанная в покрывала и кружева тончайшей работы. На руках повыше локтей отливали золотом браслеты в виде переплетающихся змей, соединенные с золотыми же браслетами на запястьях. Обнаженные руки пленяли своей грацией, кисти изяществом напоминали кисти ребенка. Одна рука женщины покоилась на борту помоста, позволяя видеть унизанные кольцами пальцы с отливающими розовым перламутром ногтями. На голову женщины было наброшено кружевное покрывало, украшенное коралловыми шариками и золотыми монетами, некоторые из которых, подвешенные на нитках, покоились на ее лбу. С приподнятого сиденья женщина взирала на стоявших у источника людей спокойно, с милой улыбкой и, по-видимому, представляя, какое впечатление она производит на них. В нарушение всех существовавших здесь обычаев, обязательных для женщин в общественных местах, лицо ее не было ничем прикрыто.

Кожа молодой женщины не блистала белизной, как у гречанки, не переходила в смуглоту, как у римлянки, и не отливала розовым, как у галльской женщины. Скорее всего солнце Верхнего Нила позолотило своими лучами эту кожу, столь тонкую, что сквозь нее просвечивали жилки на щеках и лбу женщины. Глаза, крупные от природы, были слегка подведены темной краской в стиле, с незапамятных времен существовавшем на Востоке. Слегка приоткрытые губы позволяли видеть ослепительно белые зубы. Ко всему этому следует добавить то ощущение, которое исходило от гордо посаженной небольшой головки женщины, классических очертаний, слегка запрокинутой на высокой шее, – ощущение, которое лучше всего передается словом «царственное».