Льюис Уоллес - Бен-Гур

Галилеяне почтительно смотрели на него, но не двигались с места.

– Вы слышите меня? – спросил он.

Тогда один из них ответил:

– Сын Иуды, – они знали его под этим именем – сын Иуды, – заблуждаешься как раз ты, но не мы и не наши братья, пришедшие сюда с оружием. Назаретянин не Царь; Он не царь даже по своему характеру. Мы были рядом с Ним, когда Он входил в Иерусалим. Мы видели Его в Храме; Он подвел сам себя, и нас, и Израиль; пред Золотыми вратами Он повернулся спиной к Господу и отверг трон Давида. Он не Царь, и Галилея не с ним. Он умрет крестной смертью. Но услышь наши слова, о сын Иуды! Мы при оружии, и мы готовы обнажить мечи за нашу свободу. Готова к этому и вся Галилея. За нашу свободу, о сын Иуды, мы готовы сражаться и готовы стать рядом с тобой у креста на Голгофе!

Величайший час в жизни Бен-Гура наступил. Если бы он принял это предложение и произнес одно только слово, история могла бы пойти совсем другим путем. Но это была бы история, ведомая людьми, но не Богом, – нечто такое, чего никогда не было и никогда не будет. Смятение охватило его, он не знал, как ему поступить. Впоследствии, размышляя над всем случившимся, он приписал это смятение воле Назаретянина – Тот дал ему таким образом понять, что Его смерть была необходима для веры в воскресение, без чего христианство было бы пустой шелухой ореха. Смятение, охватившее его, лишило его способности решать; он стоял беспомощный – и даже безгласный. Закрыв лицо руками, он был оглушен конфликтом между его желанием, тем, что он считал нужным предпринять, и волей, которая неизмеримо превышала его волю.

– Пойдем же, мы ждем тебя, – в четвертый раз уже говорил ему Симонидис.

Словно разбуженный этими словами, он безвольно зашагал вслед за креслом и паланкином. Подобно Балтазару и его друзьям-мудрецам, некогда встретившимся в пустыне, высшая сила вела его своим путем.

Когда все – Балтазар, Симонидис, Бен-Гур, Есфирь и двое оставшихся верными галилеян – добрались до места, где должна была совершиться казнь, оказалось, что привел их сюда Бен-Гур, шедший впереди всей группы. Он же, однако, не мог даже вспомнить, ни как они пробрались сквозь плотную массу возбужденных людей, ни как он нашел дорогу к этому месту, ни как узнал время, в которое казнь должна была свершиться. Он двигался абсолютно бессознательно, не видя и не слыша ничего вокруг, не осознавая того, что он делает. В подобном состоянии малое дитя, которому доводится стать свидетелем ужасного преступления, делает все от него зависящее, чтобы предотвратить его. Промысел Божий всегда выглядит странным для людей, как и те средства, которыми он воплощается в жизнь, чтобы стать потом предельно ясным для посвященных.

Наконец Бен-Гур остановился, остановились и следовавшие за ним люди. Ему показалось, что перед ним словно подняли громадный занавес, который до этого, окутывая, держал его в неком подобии сна наяву; к нему вернулась способность видеть все вокруг с полной ясностью и пониманием.

Они стояли на вершине невысокого холма, формой напоминавшего череп, пыльного, сухого и лишенного всякой растительности, за исключением нескольких чахлых кустиков иссопа [157]. Небольшое открытое пространство на вершине холма было ограничено живой стеной – цепочкой римских солдат, удерживавших напиравшую толпу. Командовавший ими центурион зорко следил за порядком. Бен-Гур со своими людьми стоял как раз перед линией оцепления, лицом на северо-запад. Холм этот носил древнее арамейское название Голгофа – по-латыни Калвария, что в переводе значило просто «череп».

Сейчас все пространство вокруг холма, насколько хватало взора, было сплошь заполнено людьми – здесь собралось три миллиона людей; три миллиона сердец учащенно бились, объятые страстным интересом к тому, что должно было свершиться на этом холме. Никого не интересовала судьба разбойников, мысли и чувства всех собравшихся занимал только Назаретянин, именно Он был предметом их ненависти или страха – Он, Который любил их всех и был готов принять за них страшную смерть на кресте.

Ближе к вершине холма, возвышаясь своей митрой над окружающей его свитой, стоял первосвященник Храма. Еще выше по склону холма, почти на его округлой вершине, словно специально для того, чтобы быть видным всем и отовсюду, стоял Назаретянин, ссутулившийся и страдающий, но безмолвный. Какой-то остряк из стражи, под стать короне на Его голове, дал Ему в руки тростинку в качестве скипетра.