Льюис Уоллес - Бен-Гур

Пристань на озере представляла собой весьма примитивное сооружение из короткой лестницы и небольших мостков с несколькими светильниками; но все же у первых ступенек лестницы он остановился, захваченный открывшейся его взору картиной.

На недвижной глади озера у помоста стояла легкая, как пушинка, лодочка. Эфиоп – тот самый погонщик верблюда, которого Бен-Гур уже видел у Кастальского ключа, – сидел на месте гребца; чернота его кожи подчеркивалась рубахой из белоснежной материи. Корма лодки была уложена подушками и забрана тканью, блиставшей тирским пурпуром. Рулевое весло держала в руках сама египтянка, закутанная в индийскую шаль и одежды тончайшего шелка. Руки ее были обнажены до плеч. Хотя теперь было видно, что они не безупречны по форме, от них все же было невозможно оторвать глаз – столь привлекательны они были; кисти рук и каждый палец в отдельности казались произведением искусства. Плечи и шея были защищены от вечерней прохлады большим шарфом, не скрывающим, однако, изящных очертаний.

Но, взглянув на нее, Бен-Гур не стал задумываться о деталях. Египтянка целиком и полностью захватила его сознание, и в нем не осталось места для холодного анализа. Как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока – ланиты твои под кудрями твоими [83]. Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди! Вот зима уже прошла, дождь миновал, перестал; цветы показались на земле; время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей [84] – такими словами можно было бы передать впечатление, произведенное ею на Бен-Гура.

– Иди сюда, – сказала она, заметив, что он остановился. – Иди же, а то я подумаю, что ты плохой моряк.

Румянец на его щеках стал гуще. Неужели она что-то знает о его морском прошлом? Справившись с собой, он сошел на помост.

– Я было испугался, – сказал он, занимая свободное место рядом с ней.

– Чего же?

– Что потоплю лодку, – улыбаясь, ответил он.

– Подожди до того, как мы выйдем на глубину, – произнесла она, кивнув головой эфиопу, который тут же опустил весла в воду, и лодка отошла от помоста.

Если любовь и Бен-Гур были бы врагами, то можно было бы сказать, что любовь никогда не была более безжалостной к юноше. Египтянка сидела так, что он не мог не смотреть на нее, ту, которая уже поглотила все его сознание как идеальная Шуламита [85]. Свет ее глаз, казалось, затмевал звезды; взгляд ее рассеивал мрак самой темной ночи. К тому же, как всем известно, сочетание молодости и близости женщины, тихих вод и усыпанного звездами неба в ночи, дышащей теплом лета, производит странный эффект на мужчин – они проще простого переносятся из обычной обстановки в идеальную.

– Дай мне руль, – попросил Бен-Гур.

– Нет, – ответила она, – потому что это переменило бы наши отношения. Я же не просила тебя отправиться со мной верхом? Я обязана тебе и хотела бы прямо сейчас начать уплату долга. Ты можешь говорить, а я буду слушать, или я буду говорить, а ты будешь слушать: выбирать тебе, но я буду решать, куда мы направимся и каким путем.

– И куда же мы двинемся?

– Ну вот, ты снова волнуешься.

– О египтянка, я задал всего лишь самый естественный вопрос любого похищенного.

– Зови меня Египет.

– Я бы предпочел называть тебя Айрас.

– Ты можешь называть меня так в своих мыслях, но обращайся ко мне: Египет.

– Но Египет – это страна, а в ней живет множество народа.

– Да, да! И что это за страна!

– Понимаю, мы с тобой направляемся именно в Египет.

– Если бы это было так! Я была бы просто счастлива.

Произнеся эти слова, она вздохнула.

– Тебе безразлично, хочу ли туда я, – сказал он.

– Ах, насколько я знаю, ты никогда там не бывал.

– Никогда.

– О, это страна, где нет несчастливых людей, предмет вожделения всего остального мира, родина всех богов, и поэтому самая благословенная страна. В ней, о сын Аррия, счастливый человек будет еще более счастлив; а несчастливый, придя туда и испив сладких вод священной реки, засмеется и запоет, возрадуясь как ребенок.

– И там нет бедных, как повсюду?

– Самые бедные в Египте те, кто примитивен в своих желаниях и образе жизни, – ответила она. – Они не мечтают ни о чем, кроме самого необходимого, а как это мало, грек или римлянин даже не может себе представить.

– Но я не грек и не римлянин.

Она усмехнулась:

– У меня есть розарий, а в самом центре его растет куст, на котором цветут самые роскошные цветы. Откуда он, как ты думаешь?