Льюис Уоллес - Бен-Гур

Пять огромных светильников, спускавшихся со свода на блестящих бронзовых цепях – по одному в каждом углу и один в центре, – пирамидами лампад освещали даже демонические лица атлантов и рисунок карниза. У столов сидели, стояли и непрестанно двигались около сотни людей, к которым мы должны хотя бы на минуту присмотреться повнимательнее.

Все они очень юны, некоторые из них едва вышли из подросткового возраста. Нет никакого сомнения в том, что все они латиняне и большинство из них – римляне. Все разговаривают на безупречной латыни, каждый явился сюда в одежде для помещений, принятой для таких случаев в великой столице на Тибре, – в туниках с короткими рукавами и подолами, одеянии, прекрасно подходящем к климату Антиохии и особенно соответствующем атмосфере залы. На диване вдоль стен яркими пятнами выделяются небрежно брошенные там и здесь тоги [66]и лацерны [67], некоторые с многозначительным кровавым подбоем [68]. Здесь же беззаботно дремлют спящие; не станем же выяснять – повергнуты ли они в сон жарой и заботами трудового дня или побеждены Вакхом.

В помещении стоит нескончаемый и громкий гул голосов. Время от времени его прерывают взрыв смеха или гневный спор; но над всем преобладает непрерывный ровный треск, поначалу озадачивающий всякого человека, не знакомого с подобными сборищами. Но если мы пробьемся поближе к столам, загадка происхождения этого треска разрешится сама собой. Собравшиеся предаются своим любимым играм в кости и подобию современных шашек, треск же производят всего лишь tesserae, игральные кубики из слоновой кости, громко перемешиваемые, и hostes, фигуры, передвигаемые по расчерченным на квадраты игральным доскам.

Что же представляют собой собравшиеся здесь гости?

– Дорогой Флавий, – обращается к своему сопернику один из игроков, держа в руке поднятую для передвижения фигуру, – видишь ли ты вон ту лацерну, что лежит на диване прямо перед нами? Она только что куплена в лавке, и у ее ворота красуется застежка из золота шириной с целую ладонь.

– Что ж, – отвечает Флавий, задумавшийся над очередным ходом, – мне приходилось видеть такие и раньше, клянусь поясом Венеры, в этом нет ничего нового! Что такого ты в ней нашел?

– Ничего. Только я охотно отдал бы ее, чтобы найти человека, который знает все.

– Ха! За куда менее ценную вещь я найду тебе здесь нескольких человек в тогах с красной полосой, которые охотно примут твое предложение. Однако ходи.

– Что ж, мат.

– И в самом деле, клянусь Юпитером. Еще партию?

– Не прочь.

– А ставка?

– Десять тысяч сестерциев.

Каждый из игроков взял свою табличку и стило и сделал для себя пометки; когда фигуры были расставлены, Флавий снова вернулся к прерванному было разговору.

– Человек, который знает все! Клянусь Геркулесом, оракулы умерли бы от зависти. Да и для чего тебе подобное чудовище?

– Чтобы получить ответ на один-единственный вопрос; потом, заверяю тебя, я бы немедленно перерезал ему горло.

– И какой же это вопрос?

– Я попросил бы его назвать мне час – что я говорю: час? – нет, ту минуту, когда завтра в город прибудет Максентий.

– Отличная партия! На этот раз она будет моей! А почему именно минуту?

– А тебе приходилось когда-нибудь стоять с непокрытой головой под сирийским солнцем на причале, на который он должен выйти? Огонь Весты не так горяч; да и я предпочел бы умереть, если таковое мне суждено, на родине, в Риме. Но ты отвлек меня, мой Флавий, и я проиграл. О Фортуна!

– Еще?

– Я должен отыграть свои сестерции.

– Да будет так.

Игра продолжалась партия за партией, и, когда свет утренней зари, проникший в залу через застекленный потолок, заставил померкнуть огонь светильников, он застал игроков все за тем же столом и за той же игрой. Как и большинство гостей, они входили в состав военной свиты консула и ожидали его прибытия, по мере возможностей развлекая себя.

Между тем во время вышеприведенного разговора в зале появилась еще одна компания. Поначалу незамеченные, вновь прибывшие пробрались между гостями прямо к центральному столу. Выглядели они так, словно только что сбежали с какой-то пирушки. Некоторые с трудом держались на ногах. На голове их предводителя красовался венок – знак организатора празднества, если не его хозяина. Выпитое вино лишь подчеркнуло его красоту, суровую мужскую красоту истинного римлянина. Его голова была гордо вскинута, кровь окрасила губы и щеки в ярко-алый цвет, глаза блестели. Но в походке, которой он, завернувшись в безупречно белую тогу, собранную многочисленными складками, прошел через залу, было чересчур много имперского для простого участника пирушки. Идя к столу, он прокладывал путь себе и своим присным без особых церемоний и не извиняясь. Когда же он наконец остановился и обвел взглядом пирующих и игроков, все как один повернулись к нему и приветствовали его возгласами.