Льюис Уоллес - Бен-Гур

Обменявшись поклонами с хозяином, Маллух отправился в обратный путь.

В тот час, когда низкий полумесяц растущей луны повис над зубчатыми отрогами Сульпия, а две трети жителей Антиохии на крышах своих домов наслаждались дуновением вечернего бриза, Симонидис, сидя в своем кресле, которое стало едва ли не частью его самого, с террасы любовался рекой и зрелищем своих судов, покачивающихся на ее глади. Стена, возвышавшаяся у него за спиной, бросала на воды реки широкую тень, достигавшую противоположного берега. Над его головой шуршала подошвами сандалий по мосту нескончаемая толпа. Есфирь держала в руках поднос с ужином – несколько пшеничных печений, легких, как вафли, немного меда и чашу молока, в которое старик обмакивал вафли, предварительно окунув их в мед.

– Сегодня Маллух не очень-то проворен, – произнес он, выказывая, где пребывают его мысли.

– Тебе кажется, что он все-таки придет? – спросила Есфирь.

– Если только ему не пришлось забраться куда-нибудь на берег моря или в пустыню, то он придет, – убежденно ответил старик.

– Он может написать, – предположила девушка.

– Нет, Есфирь. Он прислал бы письмо, если бы дела пошли так, что он не мог бы вернуться. Но поскольку я до сих пор не получил такого письма, я точно знаю, что он придет, и жду этого.

– Я тоже, – негромко произнесла она.

Нечто в тоне ее голоса привлекло внимание отца.

– Так ты хочешь, чтобы он пришел, Есфирь? – спросил он.

– Да, – просто ответила она, поднимая взгляд своих глаз.

– Но почему? Ты можешь рассказать мне об этом? – настойчиво спросил он.

– Потому что… – она поколебалась, но продолжила, – потому что молодой человек… – Тут голос ее дрогнул и прервался.

– Наш хозяин, – закончил он за нее. – Ты это хотела сказать?

– Да.

– И ты по-прежнему считаешь, что я не должен был позволить ему уйти, не предложив явиться сюда в любое время и забрать нас – и все, что мы имеем, – все, Есфирь, – товары, шекели, суда, рабов, кредиты и то, что для меня превыше всего этого, – успех.

Она ничего не ответила.

– Все это тебя совершенно не трогает? Нет? – с едва заметным оттенком горечи в голосе спросил он. – Что ж, я вывел для себя, Есфирь, что самая страшная действительность никогда не кажется непереносимой, являясь из тумана, сквозь который мы сначала видим только ее темный силуэт. Думаю, что это справедливо и в отношении смерти. И, исходя из этой философии, рабство, в которое мы возвращаемся, должно даже казаться завидной долей. Мне даже доставляет удовольствие думать о том, каким счастливым человеком является наш хозяин. Состояние, унаследованное им, не стоило ему ничего – ни тревог, ни пота, ни даже каких-либо раздумий. Оно пришло к нему непрошеным в самой ранней юности. И еще одно – уж позволь мне потешить свое тщеславие пустыми рассуждениями – но он получит то, что никогда бы не мог купить на рынке за презренный металл: тебя, мое дитя, моя дорогая, бутон, расцветший на могиле потерянной мной Рахили!

Старик притянул дочь к себе дважды и поцеловал – раз за себя и раз за ее мать.

– Не говори так, – сказала она, когда Симонидис разжал объятия. – Подумай лучше о нем; он знаком со страданием и отпустит нас на волю.

– Я знаю, Есфирь, что ты прекрасно чувствуешь людей, и всегда полагаюсь на твое мнение в сомнительных случаях, когда надо понять, лжет или говорит правду человек, стоящий передо мной… – его голос зазвучал громче и посуровел, – но эти ноги, которые меня больше не держат; это тело, потерявшее после пыток человеческий облик, – это далеко не все мое «я», которое достанется ему. О нет, нет! Ему достанется душа, которая восторжествовала над пытками и угрозами римлян; ему достанется мой разум, способный различить золото на таком расстоянии, что даже суда Соломона не осмелились бы пройти его под парусами; и энергия, которая доставляла его сюда… – Он замолчал, горько улыбаясь, и, покачав головой, продолжал: – И все же я не достанусь ему целиком. Я останусь в других – в капитанах моих судов, которые бороздят волны морские, собирая для меня урожай и принося его мне; останусь в Маллухе, который идет сейчас по следам этого юноши, нашего хозяина, и принесет нам…

Заслышав отдаленные шаги на террасе, он встрепенулся.

– Ну, Есфирь! Разве я тебе не говорил? Скоро мы узнаем все новости. Я молю Господа, который не забыл своих овец из стада Израилева, чтобы эти новости были добрыми для нас. Сейчас мы будем знать, позволит ли он тебе уйти во всем расцвете твоей красоты, а мне – со всеми моими способностями.