Генри Джеймс - Крылья голубки

– Но почему же нет? – спросил он. – У вас такая потрясающая лестница во двор! Там всегда должны будут стоять люди – наверху и внизу, в костюмах, как у Веронезе, чтобы наблюдать, как вы это делаете.

Она легко и печально покачала головой – ведь он не понял.

– Нет – даже ради людей в костюмах, как у Веронезе. Я хотела сказать, что настоящая прелесть в том, что тебе не нужно спускаться. Я ведь фактически теперь не двигаюсь с места, – добавила она. – Знаете, я так никуда и не выходила. Сижу здесь, наверху. Вот почему вы так удачно застали меня дома.

Лорд Марк был поражен – он был, о да! – по-настоящему человечен.

– Как, вы никуда не ходите?

Милли оглядела все вокруг: они находились этажом выше тех палат, где она встретила его по приезде, в зале, соответствовавшем sala предыдущего этажа, окна его готическими арками открывались на Большой канал. Рамы в арках были распахнуты, балкон широк, вид на канал, над которым он навис, восхитителен, а трепещущие взмахи в их сторону свободно висящей белой занавеси, казалось, манили – она не могла бы сказать куда. Но миг – и уже не было мистической тайны: она никогда еще не чувствовала себя настолько призванной, настолько готовой сделать что-то, как сделать это, и только это, прямо тут же, на этом самом месте, – пойти на это приключение: вот почему оно все время приходило ей на ум – приключение неподвижности.

– Почему же? Хожу. Сюда.

– Вы хотите сказать, – сразу же осведомился лорд Марк, – что вы в самом деле неважно себя чувствуете?

Они стояли у окна, остановившись, медля, глядя на прекрасные старинные поблекшие дворцы на противоположном берегу, на медлительный адриатический прилив внизу, однако минутой позже, прежде чем ответить, Милли закрыла глаза на то, чем только что любовалась, и уронила голову на руки, лежавшие на мраморной плите подоконника. Она упала коленями на подушки приоконной козетки и, спрятав лицо, склонилась там в долгом молчании. Она понимала, что молчание ее – слишком прямой ответ на его вопрос, но сейчас она была не в силах сказать ему, что знает свой путь. Она сумела бы сделать так, чтобы такой вопрос не мог быть задан другими, например таким человеком, как Мертон Деншер, и она даже в этот момент смогла задаться вопросом, что же такое было в ее отношении к лорду Марку, что его слова буквально понуждали ее терять самообладание. Нет сомнения, такое объяснялось тем, что он слишком мало ей нравился, и она могла позволить себе вот так, при нем, расслабиться, позволить одному его прикосновению переполнить чашу ее выдержки, и это само по себе приносило облегчение – поскольку это для ее нервов и правда было так, – достававшееся довольно легко. Более того, если он явился к ней с тем намерением, какое она предполагала, или даже если такое намерение окрепло в нем из-за ситуации, в какой они оказались, он не должен заблуждаться по поводу ее достоинств, ее «ценности» – ибо какую же ценность могла она теперь иметь? И пока она стояла так на коленях, сознание, что ни о какой ее ценности и речи быть не может, билось в ней вместе с биением сердца, хотя она, сдерживая отчаяние и по-прежнему молча, пыталась восстановить в памяти возможные остатки этой ценности. И тут пришло просветление: не станет ли главной ценностью для человека, пожелавшего на ней жениться, само разрушительное действие ее болезни? Ее век, вероятно, будет недолгим, а вот у ее денег – наоборот. Человек, которому ее деньги видятся особенно ярко, для которого они – самый подобающий резон к ней «подмазываться», любая перспектива ее возможно близкого ухода из этого мира могла бы легко представиться несомненно привлекательной. Такой человек, предполагая стать ей приятным, уговорить, добиться своего и завладеть ею на должное, краткое или чуть более долгое время, как позволит природа или врач, будет терпеливо, делая хорошую мину при плохой игре, переносить от нее все – какой бы больной, искалеченной, сварливой она ни была, – ради ожидающих его со временем выгод: ведь ее почитают особой, которая обязательно поступит с высокой порядочностью в отношении своего пораженного горем супруга.

Милли уже говорила себе, довольно своевременно и без конкретного повода, что, какие бы привычки ни развили в ней ее юные годы, ожидание увидеть алчного поклонника за каждым кустом, конечно, никогда и ни за что не станет одной из них – такой взгляд она с малых лет считала постыдным и пагубным. Соответственно, она почти никогда не думала об этом и с трудом понимала, почему в этот миг поймала себя на том, что приписывает корыстный мотив своему гостю. Он не светился, этот отвратительный мотив, в холодном английском взоре лорда Марка; темная сторона его, как ей воображалось, проглядывала в его глазах редко и кратко. Более того, ее подозрение вдруг упростилось: нашлась замечательная причина, даже две, почему мотив ее гостя не должен иметь значения. Во-первых, даже если бы он желал взять ее в жены без единого пенни, она не вышла бы за него ни за что на свете; а во-вторых, она чувствовала, что он, несмотря ни на что, с глубоким пониманием, доброжелательно, приятно и по-человечески тревожится о ней. Это были две такие черты, как желание быть с нею в хороших, очень хороших отношениях и еще – его понимание, что она под угрозой, что опасность идет за ней по пятам, что она угнетена; все это сплавилось в нем, заставив его только сильнее увериться в том, что, как он, видимо, определял это для себя, она ему нравится . Вот что у нее в результате и осталось – его реальное беспокойство о ней, да еще – естественное побочное обстоятельство – приступ слабости, ее умиротворивший. Чего ей хотелось бы – могла Милли задать себе вопрос, – чтобы лорд Марк огорчился или почувствовал отвращение из-за этого приступа? Если бы только он был достаточно тронут для того, чтобы поступить так, как ей того хотелось – не поднимать разговора, не задавать никаких вопросов, – он мог бы оказать ей гораздо большую услугу, чем просто дать возможность ему отказать. И снова, снова странным образом он представлялся ей единственным безопасным сочувствующим. Она чувствовала бы себя много хуже, если бы говорила о себе с другими, но с ним ей не страшно было бы увидеть, как он морщится и бледнеет. Она сохранит его – единственного легкого в общении человека, то есть легкого для него самого. Тем временем окружавшая их обстановка обладала таким очарованием, то, что видели они и внутри, и за окнами, так способствовало чуткому молчанию, что оно становилось столь же естественным, как молчание в опере; поэтому Милли сочла, что не заставила лорда Марка слишком долго ждать ответа, когда, так и не сказав, хорошо или плохо она себя чувствует, повторила: