Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

– Десять лет, Дагни. Лишь однажды было несколько недель, когда ты была передо мной, на виду, вблизи, не спешившая прочь, а замершая, будто на освещенной сцене, частной сцене для моего наблюдения… и я наблюдал за тобой часами много вечеров… в освещенных окнах кабинета начальника « Линии Джона Голта »… и однажды ночью…

Дагни ахнула.

– Это был ты, в ту ночь?

– Ты меня видела?

– Видела твою тень… на тротуаре… ты расхаживал взад и вперед… это выглядело борьбой… выглядело… – Дагни умолкла; ей не хотелось говорить «пытка».

– Это была борьба, – спокойно сказал он. – В ту ночь мне хотелось войти, встретиться с тобой, поговорить… в ту ночь я был ближе всего к нарушению своей клятвы, когда увидел, как ты опустилась ничком на стол, когда увидел, что ты сломлена бременем, которое несла…

– Джон, в ту ночь я думала о тебе… только не знала этого…

– Но, видишь ли, знал я.

– …это был ты, всю мою жизнь, во всем, что я делала, во всем, чего хотела…

– Знаю.

– Джон, самое трудное было не тогда, когда я оставила тебя в долине… Это было…

– Твое выступление по радио в день возвращения?

– Да! Ты слушал?

– Конечно. Я рад, что ты это сказала. Это было великолепно. И я… я все равно знал.

– Знал… о Хэнке Риардене?

– До того, как увидел тебя в долине.

– Это было… ожидал ты этого, когда узнал о нем?

– Нет.

– Это было…

Дагни не договорила.

– Тяжело? Да. Но лишь первые несколько дней. На другую ночь… Рассказать, что я сделал на другую ночь после того, как узнал об этом?

– Да.

– Я ни разу не видел Хэнка Риардена, видел только его фотографии в газетах. Я знал, что в ту ночь он был в Нью-Йорке, на какой-то конференции крупных промышленников. И хотел только взглянуть на него. Стал ждать у входа в отель, где проходила конференция. Под козырьком над входом горел яркий свет, но на тротуаре было темно, и я мог видеть, оставаясь невидимым. Поблизости болтались несколько бродяг, моросил дождь, поэтому мы жались к стенам здания. Участников конференции, когда они стали выходить, было легко узнать по одежде и поведению: явно дорогая одежда и какая-то властная робость, словно они изо всех сил притворялись и из-за этого чувствовали себя виноватыми. Личные шоферы подгоняли их машины, несколько репортеров задерживали их вопросами, непрошеные поклонники пытались услышать хоть одно слово. Эти промышленники были измотанными людьми, пожилыми, вялыми, из кожи лезли, пытаясь скрыть неуверенность. А потом я увидел Риардена. На нем было дорогое пальто военного покроя и надвинутая на глаза шляпа. Он шел быстро, с такой уверенностью, которую надо заслужить. Несколько коллег-промышленников набросились на него с вопросами, и эти магнаты держались перед ним как непрошеные поклонники. Я смотрел на него, когда он стоял, касаясь дверцы машины, голова его была поднята, и я увидел улыбку, уверенную, раздраженную и чуть насмешливую. А потом на миг я сделал то, чего никогда не делал раньше, то, чем многие люди испортили себе жизнь, – я увидел эту сцену вне данной реальности, увидел мир таким, каким его создавал Риарден, словно мир гармонировал с ним, и он был символом этого мира. Я увидел мир успеха, неподавленной энергии, беспрепятственного целеустремленного движения в течение многих лет к тому, чтобы наслаждаться заслуженной наградой. Я увидел, стоя в толпе бродяг, то, к чему бы привели меня годы, если бы такой мир существовал, и ощутил отчаянную тоску – он был воплощением всего, чем я стал бы… и обладал всем, чем обладал бы я. Но это был всего лишь миг. Потом я вновь увидел эту сцену в истинном свете: то, какую цену платит он за свои блестящие способности, какие пытки переносит в безмолвном недоумении, силясь понять то, что я уже понял. Я увидел, что мир, каким его хотел видеть он, не существует, что его еще нужно создавать, увидел Риардена таким, какой он есть, символом моей битвы, ненагражденного героя, которого я должен освободить, а потом… принял то, что узнал о нем и тебе. Понял, что это ничего не меняет, и этого следовало ожидать, все закономерно.

Услышав ее легкий стон, Голт негромко хохотнул.

– Дагни, суть не в том, что я не страдал, – я понимаю несущественность страдания, боль нужно преодолевать и отвергать, не принимать как часть души и вечное искажение картины мира. Не жалей меня. Потом все было хорошо.

Она молча повернула к нему голову, он улыбнулся, приподнявшись на локте, и взглянул ей, лежавшей беспомощно, неподвижно, прямо в глаза.