Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

– Знаю, что хотел бы.

Джеймс не желал притворяться; впервые, в этом случае, правда казалась приятной – правда впервые служила его удовольствию.

– Думаю, ты понимаешь, что это невозможно, – сказал он. – В наши дни никто не делает одолжений, если ничего за это не получает. А ставки становятся все выше и выше. Кротовые ходы, как ты их назвала, слишком сложны, слишком запутанны; у каждого есть какой-то компромат на всех остальных, но никто не смеет действовать, потому что не знает, кто первым решится донести, о чем и когда. Поэтому каждый будет делать ход только при крайней необходимости, когда ставка «жизнь или смерть» – практически только на эту ставку сейчас и ведется игра. Ну а что твоя частная жизнь для этих ребят? Ты хочешь удержать мужа, а им-то что до этого? Ни холодно, ни жарко. Мои личные возможности? Сейчас я ничего не могу предложить за попытку лишить судебную клику выгодной сделки. Притом ребята там, наверху, не пойдут на это ни за какие деньги. Им нужно быть очень осторожными с твоим мужем – сейчас под него не подкопаешься – после выступления моей сестры по радио.

– Ты попросил меня заставить ее выступить!

– Знаю, Лилиан. В тот раз мы оба проиграли. Оба проигрываем и теперь.

– Да, – кивнула она с тем же мрачным презрением в глазах, – оба.

Презрение такого рода доставляло ему удовольствие: странное, беззаботное, непривычное удовольствие сознавать, что эта женщина увидела его таким, какой он есть, однако остается в его обществе, сидит на месте, откинувшись в кресле, словно признавая свою зависимость.

– Ты удивительный человек, Джим, – сказала Лилиан. Это прозвучало как проклятие. Однако была в нем и дань восхищения; она не имела в виду ничего другого, ведь оба сознавали, что вращаются в тех кругах, где проклятье является ценностью.

– Знаешь, – неожиданно произнесла Лилиан, – насчет этих помощников мясника, таких как Гонсалес, ты не прав. Польза от них есть. Тебе нравится Франсиско д’Анкония?

– Терпеть его не могу.

– Знаешь истинную цель вечеринки, которую устроил сегодня сеньор Гонсалес? Отпраздновать соглашение национализировать «Д’Анкония Коппер» через месяц.

Она бросила взгляд на Джеймса; уголки ее губ чуть приподнялись в улыбке:

– Он был твоим другом, не так ли?

Это было сказано таким тоном, какого Джеймс раньше не удостаивался: в ее голосе звучало чувство, дававшееся ему лишь обманом, – восхищение. И Джеймс вдруг понял, что это и было целью его беспокойных часов, тем удовольствием, найти которое он отчаялся, тем признанием, которого ему не хватало.

– Давай выпьем, Лил, – предложил он.

Разливая по стаканам виски, Джеймс взглянул на нее, удобно устроившуюся в кресле.

– Пусть он получает развод. Последнее слово будет не за ним. Его скажут помощники мясника. Сеньор Гонсалес и Каффи Мейгс.

Лилиан не ответила. Когда Джеймс подошел, она небрежно, равнодушно взяла у него стакан. И выпила… не как принято в высшем обществе, а как горький пьяница в салуне – с жадностью, одним глотком.

Джеймс сел на валик кушетки, неподобающе близко к ней, и, потягивая виски, наблюдал за ее лицом. Через некоторое время спросил:

– Что он думает обо мне?

Вопрос как будто ничуть не удивил ее.

– Думает, что ты дурак. Считает, жизнь слишком коротка, чтобы замечать твое существование.

– Заметит, если…

Он не договорил.

– …Если огреешь его по голове дубиной? Не уверена. Он просто обвинит себя в нападении. Но, с другой стороны, это был бы твой единственный шанс.

Лилиан сползла в кресле еще ниже, выпятив живот, будто позволяла Таггерту такую степень интимности, которая не требует ни манер, ни уважения.

– Это первое, что я заметила в нем, – заговорила она, – когда мы познакомились: он не боялся. Выглядел уверенным, что никто из нас ничего не может ему сделать, – до того уверенным, что ни секунды в себе не сомневался.

– Когда ты видела его в последний раз?

– Три месяца назад. Мы не встречались после… после той дарственной.

– Я видел его на позапрошлой неделе, на собрании промышленников. Выглядит он таким же уверенным – даже еще более… – И добавил: – Ты потерпела крах, Лилиан.

Она не ответила. Тыльной стороной ладони смахнула с головы шляпку – та скатилась на ковер, перо загнулось, будто вопросительный знак.

– Помню тот день, когда впервые увидела его заводы, – негромко продолжила она. – Его заводы! Ты представить себе не можешь, как он к ним относился. Не можешь вообразить, какая надменность требуется, чтобы считать, что все принадлежащее ему, все, чего он коснется, становится священным от одного его прикосновения. Его заводы, его металл, его деньги, его постель, его жена! – она подняла взгляд на Джеймса; в могильной пустоте ее глаз угадывалось легкое мерцание. – Он никогда не замечал твоего существования. Но замечал мое. Я все еще миссис Риарден – по крайней мере, на месяц.