Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

Но затем ее пронзила боль понимания того, что, чем крупнее личность, тем ужаснее вина в разрушении самое себя. Она отшатнулась от него, покачала головой и сказала им обоим:

– Нет.

Обезоруженный, он смотрел на нее, улыбаясь:

– Не сейчас. Сначала ты должна мне еще многое простить. Но теперь я расскажу тебе все.

Дагни никогда еще не слышала в его низком голосе такой беспомощности. Он с трудом овладел собой. В его улыбке читалось извинение ребенка, просящего о снисхождении, и радостное удивление взрослого, который со смехом объявляет, что не станет скрывать своих усилий, потому что борется со счастьем, а не с болью.

Она отступила назад, эмоции захлестнули ее против воли, теснившиеся в голове вопросы не могли вылиться в слова.

– Дагни, та пытка, через которую ты прошла за последний месяц… ответь мне, только честно… ты смогла бы вынести ее двенадцать лет назад?

– Нет, – ответила Дагни, и Франсиско улыбнулся в ответ. – Почему ты об этом спрашиваешь?

– Чтобы искупить двенадцать лет своей жизни, которым нет прощения.

– Что ты имеешь в виду? И… – вопросы, наконец, сложились в слова. – И что ты знаешь о моей пытке?

– Дагни, разве ты еще не поняла, что я знаю о тебе все?

– Как… Франсиско! Что ты насвистывал, когда поднимался на холм?

– Разве я насвистывал? Не заметил.

– Пятый концерт Ричарда Халлея, верно?

– О… я… – он ошарашенно замолк, потом удивленно улыбнулся и серьезно ответил: – Я скажу тебе об этом позднее.

– Как ты узнал, где я?

– Я и это тебе скажу.

– Ты выпытал у Эдди.

– Я не видел Эдди около года.

– Он единственный знал, где я нахожусь.

– Мне не Эдди сказал об этом.

– Я не хотела, чтобы меня нашли.

Франсиско медленно огляделся; она заметила, как его взгляд задержался на восстановленной ею тропе, приведенных в порядок цветах, на свежей дранке кровли. Он хмыкнул, как будто все понял, и это его ранило.

– Нельзя было оставлять тебя здесь на целый месяц, – объявил он. – Господи, нельзя! Это мой промах, и я не хотел так ошибиться. Но мне казалось, ты не готова бросить все. Если бы я знал, то следил бы за тобой днем и ночью.

– Правда? Для чего?

– Чтобы разделить с тобой, – он указал на дело ее рук, – все это.

– Франсиско, – изменившимся голосом произнесла Дагни, – если тебя волнует перенесенная мной пытка, то ты должен знать, что я не желаю слышать, как ты об этом говоришь, потому что… – Дагни замолкла. Она никогда ему не жаловалась, ни разу за все эти годы. Совладав с голосом, она закончила: – Просто не хочу об этом слышать.

– Потому что я – единственный человек, который не имеет права говорить об этом? Дагни, ты думаешь, что я не знаю, как много боли я тебе причинил? Я расскажу тебе о тех годах, когда я… Но это все позади. О, дорогая, все позади!

– Утром.

– Но все кончено, дорогая! Все позади!

– Вот как?

– Прости, я не должен говорить так до тех пор, пока ты сама не скажешь, – пробормотал Франсиско изменившимся голосом. Счастье переполняло его, бороться с ним было выше его сил.

– Ты рад тому, что я потеряла все, ради чего жила? Хорошо, я скажу сама, если ты пришел, чтобы это услышать: ты – первый, кого я потеряла. Тебя забавляет, что теперь я утратила все остальное?

Франсиско пристально всматривался в Дагни, от усилий его глаза сузились, словно угрожая, и она поняла, что не имела права на слово «забавляет» по отношению к прошедшим годам.

– Ты действительно так думаешь? – глухо спросил он.

– Нет… – прошептала она.

– Дагни, мы не можем потерять то, ради чего живем. Иногда нам приходится изменять форму смысла жизни, и, порой, мы можем совершить ошибку, но смысл остается прежним, а менять его форму – наше право.

– Я твердила это себе целый месяц. Но мне отрезан путь к цели, неважно, какова она.

Франсиско не ответил. Он присел на валун у порога, глядя на Дагни так пристально, словно боялся упустить малейшую тень, промелькнувшую на ее лице.

– Что ты сегодня думаешь о тех людях, что ушли от дел и исчезли? – спросил он.

С беспомощной, грустной улыбкой Дагни пожала плечами и присела рядом с ним на камень.

– Знаешь, я думала, что за ними приходит какой-то разрушитель и принуждает их скрыться. Но теперь я полагаю, что его не существует. За последний месяц случались минуты, когда мне почти хотелось, чтобы он пришел и за мной. Но никто не пришел.

– Никто?

– Никто. Я думала, что он сообщает людям некую неопровержимую, но непознанную ими истину, которая заставляет их предавать все, что они любили. Но в этом нет нужды. Я понимаю, что они чувствовали. И больше не виню их. Вот только не могу понять, как они могли научиться жить после ухода, если только они еще живы.