Айн Рэнд - Атлант расправил плечи

– А это мысль, Уэсли. Расширь ее, приукрась, вели своим газетчикам расхвалить ее, и волноваться будет не о чем.

– Да, мистер Томпсон, – мрачно ответил Моуч.

Мистер Томпсон, глава государства, обладал удивительной способностью держаться неприметно. В компании троих мужчин он уже был неразличим, а если попадался на глаза один, то моментально собирал вокруг себя целую толпу людей, всех как один напоминавших его самого.

Страна не имела ясного представления о том, как он выглядит: его фотографии появлялись на обложках журналов так же часто, как и снимки всех его предшественников по кабинету, но люди никогда не были уверены, на каком фото Томпсон, а на каком – мелкий служащий. Сопровождающие статьи о ежедневных событиях также оставались невыразительными. Единственное, чем отличался мистер Томпсон от других, были мятые воротнички. При тщедушном теле он выделялся широкими плечами. Жидкие волосы, большой рот и полная неопределенность возраста: его можно было принять и за усталого сорокалетнего мужчину, и за необычно бодрого старикана лет шестидесяти. Обладая огромной властью, он неустанно стремился ее расширить, потому что именно этого ожидали от него те, кто продвинул его на высокий пост. Он обладал коварством интеллектуала и неистовой энергией зверька. Единственной тайной головокружительной карьеры Томпсона был тот факт, что на самый верх его забросило стечение обстоятельств, и он не претендовал на большее.

– Совершенно очевидно, что необходимо принять меры. Решительные меры, – Джим Таггерт обращался не к мистеру Томпсону, а к Уэсли Моучу. – Мы не можем больше позволять событиям развиваться по-прежнему.

Его дрожащий голос звучал воинственно.

– Успокойся, Джим, – сказал Оррен Бойль.

– Нужно что-то делать и делать быстро!

– Не смотрите на меня, – огрызнулся Уэсли Моуч. – Что я могу, если люди отказываются сотрудничать? Я связан. Мне нужны более широкие полномочия.

Моуч собрал их всех в Вашингтоне, как своих друзей и личных советников, на приватное, неофициальное совещание по национальному кризису. Но наблюдая за ним, собравшиеся никак не могли понять: повелевает он или умоляет, угрожает им или взывает о помощи.

– Факты таковы, – произнес мистер Уизерби сухим тоном статистической справки, – что за двенадцатимесячный период, на первый день нового года, уровень банкротств в бизнесе удвоился по сравнению с предыдущим аналогичным периодом. А с начала текущего года он уже утроился.

– Будьте уверены, они считают, что это произошло по их вине, – буднично вставил доктор Феррис.

– А? – Уэсли Моуч перевел взгляд на него.

– Что бы вы ни сделали, не извиняйтесь, – добавил доктор Феррис. – Пусть они чувствуют себя виноватыми.

– Я не извиняюсь! – огрызнулся Моуч. – Меня не в чем упрекнуть. Мне нужны более широкие полномочия.

– Но они действительно сами во всем виноваты! – Юджин Лоусон агрессивно повернулся к доктору Феррису. – Им не хватает общественного сознания. Они отказываются признать, что производство – не их частное дело, а обязанность перед обществом. Они не имеют права на неудачу, неважно, что там у них происходит. Они должны продолжать производить товары. Таково требование общества. Работа – не личное дело человека, это его долг перед обществом. Не существует частного дела, как и частной жизни. Вот чему мы должны заставить их научиться.

– Джин Лоусон знает, о чем я говорю, – с легкой улыбкой сказал доктор Феррис. – Хоть и сам не понимает, что делает.

– Что ты еще придумал? – повысил голос Лоусон.

– Бросьте, – приказал ему Моуч.

– Мне все равно, что вы задумали, Уэсли, – произнес мистер Томпсон, – и станет ли бизнес протестовать по этому поводу. Достаточно и того, если вы убедитесь, что пресса на вашей стороне. Будьте, черт возьми, уверены в ней.

– Они все мои, – отрезал Моуч.

– Один-единственный издатель, не вовремя открывший пасть, принесет больше вреда, чем десять разгневанных миллионеров.

– Это верно, мистер Томпсон, – согласился доктор Феррис. – Но можете ли вы назвать хоть одного издателя, которому это известно?

– Кажется, не могу, – мистер Томпсон был явно доволен.

– На каких бы людей мы ни рассчитывали, составляя наши планы, – продолжил доктор Феррис, – существует одно старое изречение, которое мы можем благополучно забыть: нужно рассчитывать на мудрых и честных. Мы не будем на них полагаться. Эти люди устарели.

Джеймс Таггерт посмотрел в окно. В небе над просторными улицами Вашингтона появились просветы нежной апрельской голубизны, и несколько лучей пробились сквозь облака. В отдалении белел залитый солнцем монумент. Белоснежный высокий обелиск, возведенный в память о человеке, которого процитировал доктор Феррис, человеке, чьим именем назван этот город. Джеймс Таггерт отвернулся от окна.